Честь имею. Крах империи

И такая возможность появилась именно сейчас – на выставке, когда Лариса и Олег, по суждению его, перешагнули порог дружбы и приблизились к грани взаимной симпатии, за которой следует любовь.

– Когда их редкие встречи успели перерасти в нечто большее, нежели дружба? – спрашивал он себя и не мог найти ответ. А он был на поверхности, – Свиридов никогда не отказывался от приглашений Анны прийти к ней в дом для совместных игр и пения под фортепиано, а Абуладзе бросал пригласительные билеты в урну для бумаг, понимая их явный смысл.

– Галина красива, мила, но она ещё совсем ребёнок – маленькая капризная девочка. С ней можно просто дружить, потакать её прихотям, но отношения… Боже упаси!

Абуладзе не знал, что на всех вечерах была Лариса.

***

– А мне он нравится! Необычный и даже загадочный! – ответила Лариса и обратилась к Свиридову, – не правда ли Олег?

– Несомненно, Лариса, он очень привлекателен, – ответил Свиридов.

Обращение Ларисы к Свиридову и его к ней без отчества, – просто Олег и Лариса, ожгло Абуладзе, он готов был выпрыгнуть из кожи, но сдержал себя, внутренне злобно улыбнулся и вновь постарался привлечь к себе внимание княгини.

– Необычный, согласен с вами, Лариса Григорьевна, – делая ударение на отчестве, проговорил Шота и, небрежно окинув рукой фонтан, спросил Свиридова. – Чем же он привлекателен, Олег?

– Тем, что его автор высказывает главную суть всей выставки, – не взглянув на Абуладзе, вместо Олега ответила Лариса.

– И в чём она?

– В новизне, в творчестве, в победе нового над старым, а в конечном итоге жизни над смертью.

– Вот смертью-то как раз и несёт от этого, с позволения сказать, хаоса. Фонтан вызывает чувство тревоги и даже чем-то напоминает ад.

– А вы, князь, были в аду?

– Бог миловал.

– В таком случае, почему вы решили, что фонтан творение ада? – удивилась Лариса, увлёкшись диалогом с Шота.

– Он мёртв, и камни его мертвы, и вся центральная композиция как бы только что вышла из ада.

– Отчего же, а люди, что сидят на скамейках?

– О-о-о! люди! – усмехнулся Абуладзе. – Они, посмотрите на них, – Шота кивнул на группы людей сидящих на скамье и стоящих чуть поодаль от них, – сами, как каменные изваяния. В них нет ритма жизни, они малоподвижны и почти немы. С их стороны не доносится человеческая речь и даже дети, что рядом с ними, не бегают, не резвятся, не смеются.