В начале

Богдан произнес это легко, даже беспечно, и Евдокия успокоилась. Нет, ничего он не может знать. И никто не может. Никто ничего не видел, никто ничего не сможет доказать. Эта тайна живет только с ней и уйдет тоже вместе с ней.

– Кто ж это такое болтает? – Евдокия взяла наступательный тон, чтобы сын не заподозрил настоящую причину ее волнения.

– Сейчас Аленка сказала. Но вообще я и сам увидел.

– Аленка! А ты больше слушай эту сороку. Нет на свете двух одинаковых людей. Мы все разные.

– Это да. Но только мы с ним какие-то уж совсем разные.

Как будто и общего ничего нет. Скажи, мам, а мы оба вам родные? Может, вы кого-то из нас на воспитание взяли?

– Вот ерунду мелешь! Какими Господь вас сотворил, такие вы и есть. Как это, ничего общего? Вы – братья родные! Чего еще общего тебе надо?

Богдан примирительно погладил разозлившуюся было мать по руке.

– Да нет, мам, ничего. Все в порядке. Я просто подумал, что если вы кого-то из нас на воспитание взяли, так это даже хорошо. Милосердно. Я от этого ни вас с отцом, ни брата меньше любить не стану.

– Сказано тебе – нет! Оба вы – мои родные.

– Тогда тоже хорошо. Тогда и в самом деле говорить больше не о чем.

Богдан поцеловал мать в пылающую щеку и встал из-за стола. Действительно, мало ли непохожих родственников! Чего он зря мать нервирует и сам переживает?

– Я тогда – спать, если тебе ничего не нужно, – сын посмотрел на Евдокию и дождался ее разрешения.

– А есть не будешь?

– Нет, передумал. Спать больше хочу.

– Иди, – коротко ответила она.

Когда Богдан скрылся в спальне, Евдокия заметалась по кухне и сеням. Искала давно забытый красный угол с иконами, но он находился в комнате, где ей не удалось бы остаться со своей совестью наедине. Тогда она выбежала во двор.

С высоты небес на нее смотрели яркие огни звезд, напоминая суровый взгляд, прожигающий ее насквозь: «Я все вижу, от Меня не спрячешься!» Евдокия рухнула на колени прямо рядом с крыльцом и, сложив руки на груди, быстро-быстро зашептала молитву:

– Господи, прости меня, грешную! Не ведала я, что творила! Моя это вина, мой грех.

Но сын ведь мой ни в чем не виноват! Не дай ему сбиться с пути, не дай услышать чужих завистливых речей. Пусть он никогда ничего не узнает! Меня накажи, грешную, а он пусть не знает людских грехов и неправды…

Богдан еще не успел улечься, когда услышал, как хлопнула дверь. Посмотрев в окно, он увидел коленопреклоненную мать, с неистовством обращающуюся с молитвой к небесам.