Дорога к сыну

И тот, не долго мешкая, приступил к работе, и спустя некоторое время, оробевшие сельчане целой делегацией, от мала до велика, женщины и мужчины, дети и старики торжественно понесли в дом безутешного Якуба новое музыкальное чудо… Или не чудо?

Ну, как, приглянется э т о старому музыканту? Заменит ли новичок достойно погибшего собрата?

И вот старик сидит в дневном углу, ласково и осторожно держит в руках новый инструмент, как новорождённого ребёнка, и тихо пробует струны. Звучит одна нота, другая, они сливаются в звуки, и уже волшебная мелодия, вобравшая в себя все голоса и звуки прекрасной таджикской земли, разливается по всему жилищу, охватывает собой, как волна, каждого слушателя, выливается на улицу через открытые окна, заливает весь кишлак и невидимой птицей поднимается к солнцу.

А над солнцем склоняется Аллах и внимательно слушает мелодию возрождённого духа.

Вдруг замерли звуки, в доме и в природе затихли шаги секунд и шелест звёздного света, пронзающего вселенную и падающего на землю, и повсюду зазвучали ручьи печали.

Это по морщинистому лицу старика потекли крупные слёзы.

Человек благодарными губами коснулся корпуса и отстранил от себя новый инструмент. Медленно поднялся и, неуверенно передвигая ноги, вытянув руки перед собой, а его сопровождали мужчины, осторожно подошёл к стене, где висели остатки раздавленного, разбитого дутара. Подошёл и натруженной мозолистой ладонью приласкал изуродованное деревянное тело, а щекой приложился к вдавленной деке, и закрыл мокрые незрячие глаза свои.

Якуб Дилкушод отстранил сопровождающих его людей, встал, прижался к погибшему деревянному музыкальному чуду – былому спутнику своего одиночества, – и всем телом слушал, как прежний инструмент, прощаясь со своим престарелым музыкантом, заиграл давно забытые мелодии любви и радости.

После старик подошёл к старому плюшевому медвежонку и поблёкшей фотографии давно умершей супруги и долго стоял перед ними, словно советуясь и размышляя.

Так память и любовь, как усердные ученики, голубым мелком продолжали писать на светлой доске стариковского сердца стройный «алеф» стойкости и жизнелюбия, и снова продолжали приходить люди, и слушать старые мелодии и старые песни, но звучавшие на иной лад. Только печаль, словно шахский венец, кулах, а ныне символ невысказанной боли, по-старому покрывала живые души людей, приходивших в дом старика.