Полведра студёной крови

 – Где? – В грязной, заваленной хламом избе трудно было ступить, чтобы не опрокинуть заросшую прогорклым жиром миску или не разворошить кучу вонючего тряпья. – Оглох? Я должен сам найти, да? Это такая весёлая игра? Красавчик, откуси ему…

– Не надо! – вскрикнул бородач, оставаясь при этом совершенно неподвижен. – Он в подполе.

– О! Засунул раненого бедолагу в сырой холодный подпол? Да ты настоящая душка.

– Люк там, – опасливо мотнул головой бородач, видя мои бесплодные попытки отыскать крышку под слоем мусора.

– Открывай. Ну!

Он, не сводя глаз со своего безмолвного стража, отполз на жопе в сторону и, только оказавшись на некотором отдалении от Красавчика, решился медленно-медленно встать, после чего поднял крышку. Из дыры в полу дыхнуло затхлой сыростью.

– Эй! Ткач! – позвал я, стоя поодаль. – Живой? – Тишина. – Он живой у тебя? – проконсультировался я с хозяином постоялого подпола.

Тот опустил глаза и помотал головой.

– Что?! Ткач! – снова крикнул я в темноту.

– Он уже мёртвый был, когда его к берегу прибило, – виновато промямлил бородач и поднял здоровую руку, будто защищаясь.

– Веди. Давай, пошёл вниз!

Мой мрачный проводник взял с притолоки лучину и, запалив, стал спускаться по скрипучей лестнице. Свет крохотного огонька заплясал на блестящих влагой стенах, отразился от множества стоящих рядами склянок и остановился возле высокой бочки, мерцая на поржавевших ободах.

– Тут он, – зловеще прогудел в каменном мешке голос бородача.

– Покажи.

– Да смотреть-то особо не на что… Ладно-ладно, как хочешь.

Он снял крышку и, пошарив, вынул из бочки голову.

От лица, покрытого солью, мало что осталось – глаз нет, на месте носа дыра, губы висят лоскутами. Волосы? Вроде похожи, но не уверен.

– Льдом, должно быть, перетёрло, – любезно пояснил бородач.

– Вещи при нём какие были?

– Да какие ж при утопленнике вещи? Лохмотья только.

– Где они?

– Там, – кивнул он вверх.

– Показывай.

Бородатый долго копался в своём приданом и наконец извлёк на свет божий выцветшее, когда-то чёрное, судя по всему, тряпьё.

– Во, – продемонстрировал он находку, мрачный, как блядь в исповедальне.

– Что? Это же… – перетряхнул я лохмотья. – Ряса?

– Я ж говорю, он уже мёртвый прибился, – клятвенно приложил бородач к сердцу здоровую руку. – Чтоб я святого человека… Да ни в жизнь! Грех такой.