Шрамы как крылья

Что быть сиротой плохо? Что никто и никогда не любил меня так, как родители, – безгранично и безусловно? Что они оставили меня дрейфовать в одиночестве по морю жизни без якоря и без пристани?

– Не хочу об этом говорить, – положив подушку на скрещенные ноги, отвечаю я.

Пайпер возвращает фотографию к другим воспоминаниям, которые я стараюсь забыть.

– Ладно. Я, похоже, слишком прониклась настроем группы поддержки. Хочу предупредить, что у доктора Лейн есть способы разговорить тебя. – Она шевелит пальцами, как злой гений, и передразнивает психолога: – «Позволь нам помочь тебе, Ава.

Пайпер берет со стола мою новую тетрадь для записей.

– Поверь, лучший способ пережить эти встречи – притвориться паинькой, говорить то, что от тебя ожидают, и выглядеть так, словно у тебя раз в несколько недель случается грандиозный прорыв. – Она кидает тетрадь мне. – И заполни ее чем-нибудь пафосным о своих ощущениях, иначе Лейн организует тебе индивидуальные сеансы.

– О чем писать-то?

– О чем угодно.

– А что именно с тобой произошло?

– Пьяный водитель. Хотя я была пассажиром.

– Кто был за рулем?

– Кое-кто. – Пайпер берет еще одну фотографию и поворачивается ко мне. – Ты лежала в районной больнице? Я тоже!

На фотографии я запечатлена в день выписки из ожогового отделения в окружении Коры, Гленна, а также кучи медсестер и врачей.

– Палач Терри! – ахает Пайпер. – Этот парень натуральный садист.

На фотографии Терри – он, вообще-то, физиотерапевт – обнимает меня одной рукой. Он приносил ко мне в палату все свои средневековые пыточные устройства, чтобы после выписки я не выглядела как пластиковый человечек «Лего», которого неправильно собрали. Он привязывал мои руки ремнями к устройству, похожему на аэроплан, и растягивал меня, как таксидермист крылья фазана.

– Палач Терри, – с улыбкой повторяю я.

Пайпер кидает фотографию мне на колени.

– Ты здесь выглядишь счастливой.

На фотографии я широко улыбаюсь. Свобода после четырех с лишним месяцев заключения. Больше никаких перевязок в «бункере», где медсестры счищали мою омертвевшую кожу. Никаких криков в коридоре. Никаких детских передач по телевизору. Никаких насмешек и подначек. Я возвращалась домой.

Вот только дом оказался таким же незнакомым, как и мое лицо.

– Дурой была.