Смех Касагемаса. Роман

Мохов однажды сказал ему: «Вы же не хотите всю жизнь слышать: „А это еще кто такой?“ Надо сразу посягать, не стесняться, и занять, занять свое место под солнцем». Двухметровый, спортивный, моложавый, но при этом седовласый Мохов навис тогда над Германом (тоже, вообще-то, довольно рослым) и уставился на него очень требовательно. И так как с вопросами про «кто такой» Герману сталкиваться приходилось уже не раз, он внял совету.

Однако хотелось общения не только делового, но и вдохновляющего. Эту нишу и занимал Борис Вениаминович.

Кажется, и наставник получал от их встреч удовольствие. На старика Герман никогда не жалел времени. А время – это единственное, чего ему бывало по-настоящему жалко.

По причине телесной дряхлости Борис Вениаминович давно не брал на себя никаких формальных обязанностей («А если я отдам Богу душу в день вашей защиты?»), но дома Германа принимал, слушал, что-то говорил. В итоге у Германа неизменно возникали новые идеи, размышления обретали новую окраску, нечто, казавшееся важным, вдруг оборачивалось сущей ерундой, и наоборот – неожиданно выдвигались на первый план как будто мелочи.

Так как хозяин дома передвигался не без труда, а жил он одиноко (много лет назад овдовел; его дочь, тоже дама уже в годах, сама мать семейства, наездами вела хозяйство), Герману позволена была некоторая самостоятельность: он освоил нехитрые манипуляции на кухне, знал, где стоит чай, кофе, знал предпочтения Бориса Вениаминовича и при случае даже доставлял ему конфеты и пирожные в соответствии с его незатейливыми старорежимными вкусами.

Сам же Борис Вениаминович устраивался в низком потертом кресле, укрывая колени неизменно лежавшим там оранжевым пледом.

Сегодня Герман, наливая чай, делился переживаниями добросовестного аспиранта:

– Жаль, что «Последних мгновений» в цвете не увидишь…

(Эта ранняя картина Пикассо долго числилась утраченной, пока не выяснилось, что автор поверх нее написал другую – «Жизнь». )

Борис Вениаминович поморщился:

– Ради бога, Герман, чего вы желали бы там рассматривать? – старик шумно втянул в себя чай.

С Германом он по настроению бывал то на «ты», то на «вы». – Рентгенографию-то «Жизни» семьдесят восьмого видали, небось… Закрашены ваши ?ltimos momentos, самим автором закрашены, о чем тут думать!

– Конечно, но интересно, что там с колоритом. Как она выглядела на Всемирной выставке…

– Да уж не без Рамона-свет-Касоса, не без Русиньоля… Он же на них равнялся, думаю. Не должна быть совсем уж темная.