Смех Касагемаса. Роман

– Как? Когда? – Сколько же разочарования в этом голосе…

– Да когда ты дрых на столе!

Неожиданно Карлос заплакал совсем по-детски – слезы обильно хлынули из глаз; через некоторое время, вытерев ладонями щеки и тяжело вздыхая, он все-таки поднялся, и друзья отправились к выходу. Заведение уже почти опустело. Карлос всхлипывал:

– Как же так… как вышло… Ушла…

Пабло и Маноло у него за спиной пересмеивались.

ЧАСТЬ II

Иза осторожно заглянула в приоткрытую дверь и увидела, что Герман ссутулился перед ноутбуком, на экране которого последовательно сменяли друг друга портреты каких-то людей.

Герман заметил ее, махнул рукой:

– Заходи. Посмотри, если хочешь.

Она подошла, увидела почти шаржированное изображение двух барышень на желтом фоне и двух молодых людей, шагающих за ними вслед: тот, что повыше, – франтоватый: у него виден белый воротник рубашки и галстук-бабочка; второй персонаж, пониже и покоренастее, с тросточкой и папкой под мышкой, надвинул шляпу на лоб и поднял воротник пальто, будто замышляет недоброе, – гангстер, не иначе.

Герман пояснил:

– Это что-то вроде автокарикатуры. У Пикассо была в юности одна история, я тут взялся про нее материал подобрать. Который пониже, в пальто, – это сам Пикассо, а рядом Касагемас, который вскоре самоубился. Преследуют барышень в Париже.

Иза поинтересовалась:

– А почему этот Ка…

– Касагемас, – помог ей Герман.

– Да. Почему он самоубился?

Герман небрежно махнул рукой:

– От любви.

– Мм… – Иза пригляделась к картинке повнимательнее.

– Тривиальнейший сюжет. Доступная красотка, любовь-морковь, но у Касагемаса не стоял, вот беда. – Герман искоса глянул на порозовевшую Изу и добавил: – Извини. Красотка расстраивалась.

– Сколько же им здесь лет?

– Пикассо было восемнадцать, когда они приехали в Париж. Там уж стукнуло девятнадцать, в октябре. А Касагемас, он на год постарше. Тебе, если не секрет, сколько?

– Двадцать один, – ответила Иза.

Герман почему-то с большим удовлетворением произнес:

– Вот.

Вновь появились портреты: черно-белая фотография немолодой женщины в круглых очках и, кажется, ее же портреты карандашом и в цвете, разной степени безжалостности.

Герман пробормотал:

– А это тоже дама не без странностей, Берта Вейль. Старая-старая дева, лет тридцати пяти тогда. Первой в Париже картины Пикассо купила.