Сборник первый. Стихотворения

«Каждому поэту по блуднице…»

Каждому поэту по блуднице,

По улице, аптеке, фонарю,

По слогу ровному безумной веренице,

По Кафке, Сартру и Камю.

По женщине, по Лиличке, Лолите,

По дымной комнате, пропитанной вином,

По осознанию главных строк в иврите

Или в источнике воссозданном ином.

По публике, по массам, по народу,

По Достоевскому, Бальмонту и Гюго…

И даже это отними, и хлеб, и воду,

Поэту нужно лишь, чтоб помнили его.

«Самые странные люди…»

Самые странные люди

Много читают и курят,

Полно вздыхают грудью

И выдыхают бурю.

Они любят всех в мире и ненавидят,

Чтут искусство и гнушаются славы;

Они будто бы больше видят:

У них шрамы и глубже раны.

Они слышат природу и землю,

Каждый ее вздох в истоме;

Они видят, и чуют, и внемлют,

Будто бы дышат в доме.

Дом их – мир с его гранями,

С горечью, радостью, верою;

Они будут для мира нянею,

Будут любовью первою.

Самые странные люди

Творят и создают истину,

Полно вздыхают грудью

И возрождают искренность.

«Я б на месте Марины Цветаевой…»

Я б на месте Марины Цветаевой

Поэтесске дешевой, вроде меня,

С этой лирикой псиннолаевой

Залепила б по морде леща.

Да пожестче, поинтересней,

Чтоб горели бесстыжие щеки,

Чтоб вот этой поэзией пресной

Не занимала книжные полки.

Ух, задать бы, да рук не поднять,

Да и Марина в царстве ином,

Что поделать, придется писать…

Еще полку закажем потом.

«Я в дизель-поезд «Россарио…»

Я в дизель-поезд «Россарио»

Сяду неспешно с котомкой;

Бутерброд, огурец и испарина

Под целлофановой пленкой.

Я еду в серый Хельсинки,

Посмотреть авангардную «Выставку

Архитектуры Мельникова»:

Гараж с фарою, окна с выступом.

Почитать с собою Набокова;

Чемодан большеват, но не страшно.

Лишь бы к границе успеть и к сроку,

А уж там эмигранту не важно…

«Я пишу, потому что мои руки…»

Я пишу, потому что мои руки

Не умеют держать ничего, кроме пера,

Я пишу на пике скуки,

Я пишу о тебе для себя.

Бродский советовал занимать руки,

Если тянутся брюки к юбке,

Мне не слышны иные звуки,

Кроме эха в пустой рюмке.

Мне бы хлеба и водки,

Бумагу, перо, чернила

Я сам отыщу ловко,

Пока есть дневное светило.

Я буду писать, пока

На бумаге выводят крючки

Мои пальцы. И на века

Останутся мыслей клочки.