Наедине с Минотавром

Меч вложен в ножны, щит повис над дверью,

Вокруг благоуханье и покой,

Лишь где-то он сидит в полузабвеньи,

И мысли вьются, будто мошек рой.

Он созерцает то, что будет после мира,

Своими темно-карими глазами,

Но молот наготове и секира

Опять желает стать его руками.

И так сидит один в ночи безмолвной,

Пока не вспыхнет в голове бурлящей

Искра огня из пламени земного,

Что выльется в поток войны кипящей.

И вот опять он в кузнице трудится,

И пламя хлещет по рукам его и шее,

И силы вечные готовы возродиться,

Лишь только примет это он решение.

Мечи и копья точно из-под штампа,

Срываются, что свет от них искрится,

И улетают, бряцая в когда-то,

Затем, чтоб никогда не возвратиться.

Они летят туда, где будет битва,

Где перемирие нарушено стрелою,

Где пир закончился кровавою молитвой

И разразился новою борьбою.

И вот опять окончилось сраженье,

Щиты на дверь, а в угол меч падёт.

И вот опять он в сладостных томленьях

Идею ждёт… Идею ждёт… Идею ждёт.

    Лето 1996 г.

Паразониум

Короткий меч – носитель славы,

Ты ношу гордую пронес,

Легионером был кровавым

И в мифах сам себя вознес.

Своей уродливостью дикой

Ты породил немало строф,

От сфинкса, замершего тихо,

До геркулесовых столпов.

Перед тобою, как пред Богом,

Склоняли головы враги,

А сам с длинной своей убогой

Хоть раз бы крикнул: «помоги»!

Ты на своем клинке двуостром

Чрез годы войн оставил нам

И Клеопатры лик «неброский»,

И жадную любовь к пирам.

Носитель Римской славы вечной

И очевидец многих войн,

Хранитель жизни быстротечной,

Посланник смерти роковой.

    Лето 1996 г.

Ода «К…» или солдатская любовь

Тоска, погода скучно-хмурая

Была в тот день, когда с тобою встретился

И настроение ужасное, понурое…

Но лишь тебя увидел – дождь рассеялся.

Я помню, пил вино за стойкой грязною,

И через темное стекло с косою трещиной

Я тело вдруг увидел столь прекрасное,

Сколь может быть таким оно у женщины.

Я весь преобразился, стал подтянутый,

И цель какая-то как будто появилась,

И нервы перестали быть натянуты,

И сердце чаще вдруг заколотилось.

Теперь я каждый день на той же улице

Сижу и пью, смотрю в стекло разбитое,

И понимаю, что люблю, как только любится

Тому, кто видел лишь друзей своих убитыми.