Отъ Міра Сего

уходит вглубь;

Интермедия черными буквами по белому протяженному в линию мазку на левом рисунке

(ведь и слова в определенном смысле не являются чем-то конечным, но все-таки чем-то, что дано для разгона, но не тем, в чем «чего-то» не достает, но тем, что не достает «чего-то», когда они называют это «что-то» «чем-то», слова не достают по принципиальной скрытости, которую в себе таят как эффект или следствие прописи и произношения, даже тогда, когда направлены на то, чтобы высказать правду и только ее, когда и «мир приносится в жертву словом, лишь бы только устранить этот зазор между человеком и миром», но ведь оно таит невысказанное и что пытается вырваться в слове, и что пытается в нем просочиться восторгом, которое таит просвечивающее молчание, зазор и пустое место, то, где речь как бы находит себя и покоится, между высказанным и написанным, которого всегда и не хватает в высказываемой и выписываемой правде, которая скорее молчалива, чем говорлива и речиста, но может ли это означать и то, что я всегда выражаю ложь и только ее я и имею, как, если бы все речи и слова были направлены на бессмертие, продолжение «себя» и рода, поддержку, основание, мотивацию, устойчивую колонну, придерживающую представление и память, воображение и реальность, скажем, являлись бы той почвой или канатом, слетев с которых и сам обрушаешься в пропасть, и все это ведь будет к тому, чтобы поддержать каким-нибудь словом и речью, в своем постоянстве, человеческое существование, которое примеряется ими с реальностью, вносит в нее свой порядок, а если и находит в самой же себе искусственную природу, то искусством же и возвращает слову искусное наслаждение, которое маскируется под привилегиями, правилами, ролями, фетишами, обстановкой, пейзажем и погодой под настроение, но только ли в наслаждении и на наслаждении разряжаются впечатляющей яркостью, мускульной силой, грацией и звучанием слова, только ли с фигурами речи и языковыми ландшафтами мы имеем дело, которые в умелом языковом дрейфе как бы подставляют себя, что нам с этими переживаниями, которые письмо приносят, места и жизни, в которые мы страницу за страницей отправляемся и проживаем, миром, который сказывается через него, отмечая обратное, – молчание, трепет, касания, чувство, краски, формы, силу, отсутствие… нас, – в отражении письма и его реальности, но не так, если бы письмо отражало мир, а так, как мир отражает письмо лишь постольку, поскольку и это в нем есть;

и все же это не текст того, кто не знает, выража