Смертельное тепло. Рассказы

И Наталья как-то перестала бояться Петра Кирилловича. Это не сказалось ни на режиме строгой экономии, ни на отношении к Мальвине и Юрке. Только стала она часто подсмеиваться над Петром, очень с юмором у нее оказалось хорошо. Видно общий сын придал уверенности, мол, не пропадет, если что. На все юморки Петр Кирилович не обращал внимания, главное, что к его МЕЧТЕ они двигались вместе и уверенно. Жаль только, что из худенькой и гибкой, превратилась Наталья в грузную, отяжелевшую – картошка вечная сказалась.

Петр Кириллович вдруг чуть не вывалился из повозки, так внезапно она остановилась.

Кучер недоуменно оглянулся и с привычным для Петра Кирилловича покорным испугом спросил:

– Гляньте, товарищ начальник, какая-то бестия на дорогу вывалилась.

И вправду, посреди дороги, в разорванной на рукаве москвичке сидел молодой цыган. То, что это был цыган, подтверждалось и кудрями, бараньей шкурой нависавшими над черными глазами и серьгой в ухе. Он был босой. Конь пытался выскочить из поводьев, фырчал, скалился пугливо, будто чувствовал горячую воровскую цыганскую кровь.

Петру Кирилловичу такое происшествие понравилось, он слегка и солидно хохотнул, повернулся к кучеру с усмешкой.

– Чего ты, Егор, не бойся!

А Егор про себя подумал:

– Чо мне его бояться, поди пострашнее фигуру везу.

Тут Петр Кириллович скинул овчину и пошел к цыгану. Сапоги мяли снег твердо, начальственно, с двадцатилетним стажем.

– Чего сидишь, где сапоги?

– Ой, батя, не могу с места сойти, обокрали!

– Какой я тебе, батя, твой батя сам кого хочешь обкрадет.

А как же у тебя сумели, кто такой ловкий? Нету у нас в поселке таких. Женщины днем даже двери не закрывают.

Петр Кириллович говорилвал с сильным грузинским акцентом, одет был в шинель, на крупном лице мрачно свисали усы. Цыган перестал улыбаться, и было ясно, что ему не удается свести концы с концами в своих размышлениях, грозно нависший над ним человек явно его обескуражил.

– Отвечай, кто таков, что в наших краях делаешь?

– Чего это я тебе отвечать должен?

Цыган затрепетал, под напором грозной речи собеседника, он как-то весь задергался и заметался глазами.

Потом решил, что лучше дело добром кончить и стал говорить по-актерски жалобным тоном:

– Я тут место искал для ночевки, к теплу пробираюсь, сам один шел, сапоги у меня, как у офицеров, ты бы, батя, их видел.

На слове «батя» он понял, что не туда его понесло, сверкнул взглядом на сурового дядьку, тот нахмурился.