Большие дети

– Бум – мм! – сел Санька со всего маха на землю.

– Ах, так?! Ну, я сейчас тебе покажу! – и Алёнкин брат, с грозным видом, направился к Стрелочке, которая неторопливо хрустела травкой.

Вот до козочки осталось всего три шага. Два… Санькины руки уже вытянулись вперед, готовые схватить козочку за ошейник… А та, в свою очередь, подняла голову и, посмотрев на мальчика золотисто – черными глазами, дважды ему подмигнула и, издав предупреждающее «Ммее – ее», выставила острые рожки в перед и сделала шаг ему на встречу.

Алёнка, выглядывая из-за кучи песка, и громко смеялась, наблюдая, как её брат, ища спасения от своего рогатого коня, снова очутился в канаве.

– Что, Санька, не хочет она тебя больше катать? – хихикала она над братом. – Тоже мне, защитник нашелся. Козочки и той испугался…

– А ты сама попробуй, – огрызнулся Санька.

– А зачем? Ты же мальчик! Это ты должен защищать и меня, и маму, и папу… А я, – девочка! Я буду суп валить, котлеты жарить, и кормить ими своих защитников.

– Ну и ешь сама свой суп! – в конец обиделся Санька и, подойдя к куче песка, сел, уткнулся головой в колени, и горько заплакал.

Ему было очень обидно: ведь он хотел защищать всех-всех… А какая-то глупая коза испортила ему все планы…

А тут и солнышко скрылось за деревьями. Из дома вышла мама, чтобы позвать своих детей к ужину.

Стрелочку изловили. И она, вместе со своей сестрой, отправилась в загон. Папа в это время поливал огород, и ему было просто не когда любоваться Санькой и Алёнкой.

Полчаса мама отмывала в ванной сына, а потом ещё полчаса было потрачено на то, чтобы дочь, так похожая на трубочиста, снова стала обычной девочкой.

Пришел папа, и вся семья села ужинать.

А когда со стола была убрана вся посуда, мама показала папе Санькину футболку и шорты… Но папа ещё больше удивился, и никак не хотел верить, что та грязная тряпка, которую ему показала мама, ещё в полдень была Алёнкиным розовым платьишком.

Папа долго и терпеливо слушал рассказ детей о дрессировке козочек. Но в конце концов, не сдержавшись, рассмеялся… Да так громко, что даже посуда в серванте начала дребезжать.