Школа бизнеса в деревне Упекше

Знают: если рыпнешься, станешь нетронутую природу защищать, протестовать против вилл и усадеб, понатыканных в заповедных лесах, их сразу осадят: «Сиди и помалкивай, ПИП».

– Это намек?

– Ну что ты заладил. Конечно, намек. На тебя с твоими виршами. – Его взгляд мне что-то напоминал, о чем я, может быть, охотно и вспомнил бы, но только не сейчас и не здесь. Взгляд был если не с угрозой, то с упреком, нехороший, недобрый взгляд.

– Да это все студенческое, баловство, черный юмор. – Я на всякий случай заручился готовностью оправдаться.

– Баловство-то баловство, но уж больно хлестко. – Женя в отличие от меня не был готов принять мои оправдания. – Весь курс смеялся. Покатывались со смеху, как в цирке. Главное, каково название – «Стихи о хорошем человеке». И кто же этот хороший человек, позвольте спросить? А этот хороший человек – я, собственной персоной. Весь вечер на манеже, так сказать. Вот пример приведу, уж ты позволь. Я ведь наизусть помню. Ты в своих «Стихах о хорошем человеке» пишешь:

Я стоял за утренней молитвой,

Устремляя взор свой к образам.

Ты вошел и полоснул мне бритвой —

Полоснул мне бритвой по глазам.

Был мне голос во сне: «Стань мне ближе.

Я твой верный, единственный друг».

Я проснулся и с ужасом вижу:

На груди моей дремлет паук.

Это я, стало быть, и есть тот паучок. На груди у тебя вздремнул. А вот еще пример:

Я сказал Джангиру: «Скоро дождик.

Вымокнуть до нитки не хочу».

Он же мне: «Садись в мой внедорожник.

Сам тебя сегодня замочу».

И еще:

Бил ногами.

И с разбитой мордой

Меня бросил подыхать в кювете,

Самый сильный,

Самый умный,

Самый гордый —

Самый лучший человек на свете.

– Прости. Дело прошлое…

– Прощаю. Я тоже пробовал сочинить в таком же духе. Срифмовать иногда удавалось, но духа – не было. Поэтому я так и остался хорошим человеком, зато ты – поэтом. Кого ни спросишь: «Помнишь Бориса Ралдугина?» – он ответит: «А, этот наш поэт…»

– Зато ты у нас был славянофилом. Тебя уважали больше.

– В своем славянофильстве я был автодидакт. Все это у меня было сопряжено с волевым усилием. Попросту говоря, натужно. Славянофил Джангир Айдагулов, ха-ха. Со смеху помрешь. Ты же просто любил закаты над Яузой, осень в Лефортове, зиму на Патриарших… А я это не понимал. Аксаковых, Киреевских понимал, а это… это мне это не давалось, как высшая математика.

– Сколько раз я тебя звал и в Лефортово, и на Патриаршие.

– За это я тебя и ненавидел.