Ногайские предания и легенды

Та тоже взглянула на седовласого чудака, который, казалось, ни о чём не подозревая, продолжал гладить тавалдрык.

– Оставь в покое тавалдрык, дедушка! – раздражённо произнесла Кумис, – уж не спишь ли ты часом?

– Нет, уважаемая, я не сплю, – произнёс старик, приблизившись к подругам.

Мейлек-хан готова была закричать и даже ухватилась за рукоятку крошечного кинжала, спрятанного у неё в одежде…

– Сон мой прошёл, уважаемая. Но мне не забыть его, потому что в том сне мне привиделась невиданной красоты девушка! – проговорил лекарь, упиваясь взглядом Мейлек-хан.

Став против девушек, старец сорвал с себя ветхую одежду, из-под которой, к великому изумлению девушек, выпала подушка, горбившая его спину; так же быстро отлетела приклеенная борода, сплющенный нос, вылепленный из бараньей кожи.

Всё это было так невероятно, что обе девушки застыли от удивления…

Перед ними стоял стройный молодец с горящим взором, едва смягчённым смущением. Одет он был в коричневый бешмет, увешанный дорогим оружием…

Джелалдин!

У Кумис словно язык отнялся, и она ещё долго не могла прийти в себя, а Мейлек-хан, счастливо улыбаясь, восторженно глядела на своего исцелителя.

* * *

За окном брезжил рассвет. Склонившись над любимой, юноша шептал:

– Моя бесценная, ненаглядная! Тебя ли, солнце моё, тебя ли, свет моей тоскующей души, тебя ли видит твой верный Джелалдин! И я, несчастный, не в силах возвратить жизнь своей гурии…

Она тихо приподнялась и, пылая страстью, посмотрела на джигита:

– Если отец узнает, что ты здесь, он убьет нас.

– Будь что будет – я не боюсь. И буду приходить сюда до тех пор, пока ты не поправишься.

– Тогда я буду болеть ещё долго-долго, – засмеялась Мейлек-хан, – чтобы ты мог приходить ко мне.

– Мейлек-хан – жизнь моей души!

– Джелалдин! – трепетно повторила она его имя и, протянув руки, коснулась его щеки.

– Ах, Мейлек-хан, как безумно я люблю тебя…

В комнате было уже почти светло, когда, догорев до конца, свеча потухла. В углу, всё в той же позе, сидел безобразный горбун.

Перед рассветом та же арба, запряжённая единственной лошадью, выехала из ворот княжеского дома. В арбе сидел горбатый лекарь…

Когда арба отъехала далеко от аула, аробщик затянул молодецкую песню.