Мистический лабиринт. Лирика и мистика

Рассвет, он врывается в жизнь постепенно,

На радость на нашу, кому —то на горе,

И белая стая, небесная стража,

Нам свет возвращает легко, беззаботно.

Дожили, допели, и что еще надо?

Огонь отразится в пенсне у Фагота…

Снова Патриаршии пруды

Она шагала по весне, вдыхая свежесть,

И Патриаршьи дрогнули устало.

Она парила над землей, дарила нежность,

Сквозь мертвечину пламя проступало.

И вдохновенье станет им подвластно.

Нет, Маргарита больше не уступит.

И маргаритка вспыхнет не напрасно.

И расцветет на каменном уступе.

В огне страстей и в мороке иллюзий,

Росток той жизни праведной и грешной,

Пусть мало в мире изменились люди,

Но как в весне той юной безмятежной

Ей устоять пред тем, кто так талантлив.

Не уберечь крамольного романа,

Нет, Маргарита не уйдет обратно,

К тем заповедям веры и обмана.

И что ей там, где нет его сегодня,

И вдохновенье стало лишь мечтою.

А генерал молчал. Она уходит.

Она и жизнь уносит за собою.

Сквозь кладбище пройдя и понимая,

Что миром снова правит мертвечина,

И в Люцифере бога узнавая,

Свет утренний звезды или лучину,

Но тот огонь, который им пожаром

Покажется однажды на закате,

Она в костре языческом недаром

Увидит свет и жизнь и силы хватит,

Забыв распятье, воскрешенье зная,

Понять, что и в конце грядет начало.

На Патриарших женщина порхает,

Она весну приветствует устало…

Тень Воланда

Валентину Гафту – лучшему Воланду на экране

Шел снег, незримый, как мечта,

летящая за облаками,

И эта даль и высота

была заполнена стихами.

Я знаю, Мастер не любил

стихов, но их являя миру,

Сам Воланд над Москвой парил

и улыбался даже мирно.

Роман о Дьяволе писать

рука бессильная устала,

Когда б она могла понять,

как иллюзорна эта слава.

И как забытые стихи

средь звезд погашенных томятся.

И разглядев, ты их впусти

в свой мир, пускай они теснятся.

И нам являя суть стихий,

от чаянья земли и неба,

Ты их в свой тихий дом впусти,

там Мастер знаю, счастлив не был.

Но Маргарита на балу

предстанет снова королевой,

И если даже все умрут,

то оживут во мгле напевы.

И пусть высокий пыл стиха

оставит прозу за чертою,

И только Воланда рука

благословляет нас с тобою.

Пилат на площадь выйдет вновь,

и мир у ног его склонился,

Так тяготит его юдоль,

тоска, и раболепны лица.