Крещатик № 92 (2021)

Он был в какой-то незнакомой сыну легкой одежде, которая делала его похудевшим и суровым.

– Ты что такой грязный, а? – спросил он, мельком заметив самые мелкие детали в одежде и лице сына.

Он говорил со своим Нафталиком по-русски, когда был в хорошем настроении. Когда он его видел, настроение у него всегда становилось хорошим, такое свойство характера.

– Такая работа, папа, работаем при любой погоде с любыми предметами, носим, возим, таскаем, вытаскиваем, – быстренько сказал Нафталий и прошел в ванную.

Нафтали долго мылся под душем, счищая с себя напряжение вечера, чужой страх, боль врага, свою победу. Долго победы хранить нельзя, это известно, потому что это состояние расслабляет. Потом он оделся и прилег в своей комнате поверх одеяла, на пару минут. Проснулся глубокой ночью, в преддверии рассвета, уже пели на пробу птицы, проезжали редкие машины, сбавляя обороты на крутом левом повороте, скоро можно было начинать день.

А пока, какие-то глухие отголоски, темные пейзажи, безрадостные запахи пожара и горелой резины, но ничего конкретного, задний и размытый фон жизни. Серо-голубой ночной дым густым потоком струился по асфальту и газону, создавая некий дополнительный фон для исходящей ночи. Сильный головокружительный запах промокшей от росы травы газона и кроны деревьев помогал сну, который возобновился глубоко и неотвратимо.

Отец ждал его в гостиной с завтраком. Ничего особенного: яичница, хлеб, масло, овощи, селедка, яйца вкрутую, ну, и графин с грубо выжатым апельсиновым соком, чай в фарфоровом чайнике с треснувшей крышкой. Семья профессора Гарца жила в достатке, но не выделялась особой роскошью, не жировала. Иерусалимский быт начала 70-х: все есть, всего в меру, голодных нет в столице, но и жирующие тоже отсутствуют.

Перед отцом лежала брошюра в мягкой обложке с тусклым рисунком ладьи и коня, на черной и белой клетках. «Что это?» – поинтересовался Нафтали. Он умел играть в шахматы, но не блистал. Отец же его был фанатичным любителем, изучал гамбиты, был неистовым поклонником Фишера, уважал Михаила Таля, называл его безумным рижанином, Корчного считал странным, Спасского определял самоедом, гордым Васильевичем и антисемитом. В его устах это было страшным оскорблением.