Книга живых

И наши казаки установили с ними связь. Оттуда на прорыв пошла конная группа генерала Секретарева. И она соединилась с восставшими. И наши влились в Белую армию. И двинулись на Москву…

– Эх, прадедушка, прадедушка! – с чего-то опять запричитал кривоногий охранник, качая чубатой головой.

– Чевой-то ты прадеда вспомнил своего?

– А с того! Если бы рубил он красную сволочь как следует, может, не установилась бы эта власть. И не терзала бы страну потом семьдесят лет…

– Если бы да кабы! – передразнил его экскурсовод.

Казаков молча прислушивался к этому разговору. Так сказать, переваривал. А главное – чувствовал за ним какую-то правду. Это с одной стороны. Случись этот разговор в его молодости, может, и загорелась бы душа огнем негодования. Но сейчас, на склоне лет, прожив долгую жизнь, он понимал, что у этой правды есть и другая сторона.

Не все же было кровавым в этой советской истории. Были и победы. Была в конце ее более-менее спокойная, почти сытая жизнь. Годы застоя, в конце концов.

Была у трех поколений, живших в СССР, юность, молодость. И эта память сейчас и мешает ему безоглядно поверить в правоту этих людей, живущих памятью своего сословия или субэтноса, как считал он сам.

Они еще походили по гнутому подковой зданию музея. Потом вышли к мемориалу, где высился большой, вытесанный из камня крест и стояла высоченная фигура казачьего атамана с поднятой вверх булавой или перначом – символом казачьей власти.

Здесь они неожиданно встретились с хозяином – Иваном Ефремовым.

Он оказался еще не старым, крепким мужчиной, со значительным лицом, густыми, подкрашенными на висках сединой, волосами и хорошей такой, интеллигентной бородкой.

Но главными на его лице были, конечно, глаза. Глаза живые, внимательные. И как бы вопрошающие: «И кто это к нам пришел? Друг? Али враг?»

Чем-то он вызвал невольное уважение у Казакова. «Упертый! – подумал он. – Такие твердо знают, чего хотят. И знают только свою правду».

Ефремов только что приехал из Вешенской, куда увезли Романа.

Они поздоровались. И разговор пошел о похоронах. Отец Анатолий только успел сказать, что он сделает все, как надо, как за соседней дверью послышались шаги. И через пару секунд появилась Дарья.

Маленькая, черноволосая, чуть косолапая девушка была явно взволнована. Казалось, на лице ее были видны только умоляющие глаза.

Казакову при ее появлении невольно вспомнился виденный только что на подворье памятник матерям-казачкам.