Илюшино детство. Две повести

И помню этот фанерный ящичек, на дне которого лежали сухари, тронутые плесенью, и кисет с махоркой. А потом пришло письмо от командира части, в котором рассказывалось, как геройски погиб наш Яша.

Ну вот, я и дошел до тетки Рейзл на семейном портрете. Суровая была тетка. Это видно по ее красивому, но раньше времени отцветшему лицу, на котором застыло выражение постоянного презрения ко всем, кто жил не по ею утвержденным правилам. Не любила она мою маму, считала ее чужой в семье. Книги, театры, опера – все это не входило в круг признаваемых теткой Рейзл ценностей.

Суровой женщиной была моя тетка Рейзл. Это она вышла во двор, когда плотник Паршин явился к нам с топором выяснять отношения. В то утро мама приехала из Москвы с вестью о том, что назначен день суда по поводу нашей квартиры, и что Паршина вызывают туда.

– Дора! – кричал плотник пьяным голосом. – Выходи! Я те косточки пересчитаю! Ишь чего надумала! Из дома меня выгнать! Да я таких как ты!..

Он стучал топором по ступенькам крыльца, ломился в закрытую на ключ дверь.

– Ратуйте! – потеряв от страха голос, сипела баба Злата. – Погром!

Мама дрожала в углу. Одна тетка Роза храбро отвечала плотнику:

– Гей дрерд! Пошел вон, босяцкая морда! Или кипятку захотел!

Она, и правда, схватила с керосинки кастрюлю с кипятком и велела мне открыть дверь.

– Не смей! – останавливала меня мама, но Роза уже вышла на крыльцо.

– Иди, проспись, пьяный дурень! А то в сей момент глаза ошпарю! Тюрьма по тебе плачет!

– Нечего было из Москвы драпать! – все еще выступал плотник. – А теперь понаехали на готовенькое! Судиться вздумали!..

Но он уже не орал. Тем более, что на крик вышел сосед Жолнин, который недавно застрелил парня, воровавшего яблоки у него в саду.

– Что за хамишуцер? – спросил он грозно.

Понаехали на мою голову! – пожаловался Паршин. – Из жилья гонят! Меня, инвалида войны!

– Где ж ты воевал? – ехидно спросила моя тетка.

– На трудовом фронте! Не в Ташкенте же!

– Вот на суде это и скажешь! – посоветовал Жолнин. – А пока дай людям покоя!

Так мы и жили. Мама с Мишей у московских сестер, а я у кунцевской родни. И вот, наконец, настал день суда.