Ловкачи

Большие черные глаза его, напоминавшие угольки, вспыхнули в глубине темных орбит, когда Пузырев вошел, и устремились на него с выражением огромного нетерпения, можно было бы даже подумать – боязливой надежды.

– Опять волнуетесь, – сказал ему Пузырев, прочтя это выражение при первом, беглом взгляде на него. – Успокойтесь, Григорий Павлович, первый шаг к успеху сделан, и не пройдет десяти дней, как обещание мое будет исполнено в точности.

– Неужели? – слабо проговорил больной, и, следя за направлением шагов Пузырева, подошедшего к окошку, чтобы сесть на свое привычное место, он сделал неимоверное усилие и обернулся всем телом в ту сторону.

Пузырев сел, достал папиросу, закурил и тогда уж, раза два жадно затянувшись, заговорил:

– А вы лежите смирно да слушайте, Григорий Павлович. То лицо, о котором я вам рассказывал, Иван Александрович Хмуров, на которого я для вас возлагал такие большие надежды, теперь наконец приехал, и я сейчас виделся с ним.

– Вы с ним виделись, стало быть, говорили? Ну что? Как он отнесся?

– Конечно, так, как я и ожидал…

– Неужели же есть еще люди, которых не испортило богатство?! – воскликнул в сильном волнении больной.

– Как сейчас увидите, дорогой мой, есть, – спокойно отвечал Илья Максимович. – Иван Александрович Хмуров во всех отношениях замечательная личность. Надо вам сказать, что я помню его еще в бедности, то есть до получения им миллионного наследства…

– Как же, как же, вы говорили.

– Да и миллион ему нисколько голову не вскружил, – продолжал лгать, преследуя свой личный, давно задуманный план, Пузырев.

 – Напротив, он стал относиться к жизни куда серьезнее прежнего. Заметьте притом, что Иван Александрович – красавец, здоровьем похвастаться может, силен и не стар, а в самом цвете лет – ему едва тридцать пять стукнуло, – все женщины по нем бы с ума сходили, а он нет, ведет жизнь скромную и всецело посвятил себя служению нуждам страждущего человечества.

– Сколько горя он может облегчить! Сколько истинного счастия он сам от этого должен испытать!

– А как бы вы думали? – подхватил Пузырев тоном такой искренности, что можно б было подумать, будто бы сам всю жизнь только и мечтал о помощи ближнему.

– Но расскажите ж мне подробно, как вы пришли, как он вас встретил, что сказал? Словом, все, от начала до конца, – интересовался больной.

Пузырев потушил докуренную папиросу и сказал:

– Я знал его давнишнюю привычку трезвого, делового человека вставать рано, не позже восьми. И я не ошибся.