Ловкачи

К его столику приближался человек, которого трудно было бы сразу определить за коридорного, и узнал его Илья Максимович только потому, что половой его сопровождал и снова радостно улыбался во все свое широкое и глуповатое лицо.

– Вы из комнат напротив? – спросил он нового знакомого.

– Да-с, – отвечал тот, выражая некоторое удивление встрече с совершенно чужим человеком.

– Садитесь, пожалуйста.

Тот сел.

– Есть у меня до вас деликатное дельце одно, пока вот я и решился сюда вас пригласить.

Он старался почему-то говорить особым, а не привычным языком, желая, вероятно, даже тоном речи подладиться к гостю. Но в то же время, как более еще сильный аргумент, он передавал ему уже трешницу, держа ее таким образом, чтобы тот видел, что не какая-нибудь рублевая канарейка.

Удивление, а еще более того любопытство Матвея Герасимова росло, но это отнюдь не помешало ему переместить, с улыбкою признательности, трешницу из руки незнакомца в карман своих панталон.

– Чем могу сослужить-с?

– Прежде всего об одном вас попрошу, – сказал на это Пузырев, – будьте со мною без малейших стеснений, выпьемте для первого знакомства по рюмке, по другой, закусимте чем Бог послал, а тогда уже займемся делом. Вам время теперь есть?

– Что же, полчасика можно-с.

– Вот и прекрасно. А полчасика ежели не хватит, то и еще четвертиночку захватим. Я, пока вас ждал, уж и насчет горячего распорядился. Вы какую пьете, никак, английскую горькую?

– Угадать изволили-с, – ответил Матвей Герасимов, удивленный не менее прежнего, но считая не бонтонным особенно настаивать, тем более когда, видимо, все меры приняты для приличного его угощения.

– Угадать не угадал, – сказал Пузырев, – но у полового полюбопытствовал о вкусах ваших и, что было мне нужно, от него разведал.

Он налил ему и себе разной и потом, чокнувшись, проговорил:

– Для первого знакомства-с.

– Покорнейше благодарим.

Но как бы ни держал себя просто Пузырев, а Матвей Герасимов чувствовал, что это не свой брат. Он стеснялся, и Илье Максимовичу пришлось настаивать и на второй, и на третьей рюмке, чтобы хоть сколько-нибудь да ободрить его.