Черная графиня

Взял мои руки, потянул тихонько к решетке и – поцеловал!!! Пахло табаком, незнакомыми совершенно запахами. Потом, в другой жизни, оказалось, что так пахнут мужчины.

Я так изумилась, что и не подумала – меня же может видеть весь Смольный. Но Смольный, на мое счастье или беду, заснул.

А офеня показал ряд белых зубов и, крикнув:

– Приходи еще, меня Иваном зовут, – быстро пошагал от ограды.

К въезду приближался конный конвой.

Верхом въехал император. Я присела. А что делать, не нарочно же, я работала, а не караулила его величество.

Как некоторые психопатические мовешки[15 - Мовешки – дурные, непослушные. От movaise – дурная (фр.).].

Государь подошел.

– Ну, как ты здесь, графиня Миттрах? Тебя хвалят. Молодец, – и тихонько щипнул меня за щеку.

А Смольный наш вдруг очнулся от спячки. И все видел. И как я красиво, не растерявшись, сделала книксен, и как ласково император улыбался, нежно касаясь моей щеки.

Ох, эти подружки. Девицы. Мы уж были в полной, можно сказать, зрелости, а вот надо же.

За щечку ущипнул! Четыре дня все мне только и говорили: ах, какая ты! Ох, какое же счастье у тебя получилось! А что ты чувствовала? Правда, что рука императора пахнет волшебным ладаном?

И еще, и еще.

Но завтра я взяла ножницы и с утра была снова у решетки.

И… покатилось, помчалось. Я считала дни. Нет, часы. Нет же, даже минуты. Когда выпускать нас, смолянок, будут. Правда, офеня больше не появлялся.

Выпустили. Я получила шифр. Еще бы, все годы была парфетка.

Дома приняли тепло.

Правда, сказали, что папенька получил назначение в Москву, куда мы и переезжаем.

Я больше Ивана не видела. Но каждую ночь снилось – он меня целует. Вот наваждение. Эй, Фрейд, где ты!

В Москве я почувствовала себя как дома. Кстати, и особнячок на Старой Басманной был хорош, уютен, да с садом заросшим. Который мама с дворником (он же – садовник) яростно вычищали.

Дворник Родион нас и просветил по части жизни в Первопрестольной вообще, на Старой Басманной – в частности. Ознакомил с соседями.

О них немного подробнее. Как же печально начинать – судьба многих после 1917 года была очень трудной. Что в эмиграции, что на родине. На родине, кажется, гораздо хуже. Ну, все по порядку. Итак, о соседях. Конечно, не о всех. О всех – это идти и идти по Старой и Новой Басманным, да и по разным переулкам, как водится. Я – только о тех, с кем пришлось тесно общаться. Кстати, с огромным удовольствием.

В моей несчастной голове все давно путается.