В зеркале Невы

Жена, в отличие от меня золотая медалистка, читала бегло, но тут, смотрю, проходит день, два, три, неделя… О, я умею себя взять в руки! Но сколько можно держать в руках такую нелепую вещь? Где-то на второй неделе я не выдержал: «А вот это… то, что я тебе давал… про Гатчину там… ты посмотрела?»

– Я прочитала сразу.

И тишина. И молчание.

– Сразу прочитала и молчишь. Не боишься первое впечатление растерять?

– Не боюсь. Знаешь, не твое это дело, занимайся-ка лучше сценариями.

За этим «первым впечатлением» были почти что два университета, и работа на телевидении, и в кинематографе…

Но главное – Платон, Платон был мне во сто крат дороже истины, здесь я шел по стопам своего учителя и зашвырнул Дикштейна со всеми его бутылками, куртками и мятежами к чертовой матери.

Поступок логичный. Если родного, любимого человека, самого, можно сказать, близкого от этого текста воротит, то что же скажут люди сторонние, у которых и без моих сочинений дел полно?

Это что же за хлёбово я приготовил? Это что же за дитя я родил на тайных своих свиданиях со словами?

С полгода я на свидания эти ни ногой, а потом как-то одно, другое, но плоды этих внебрачных связей показывать кому-нибудь зарекся.

А дальше – случай.

Прошло лет десять… Пишу и диву даюсь, так размахался – десять лет, двадцать, в партию сподобился вступить под пятьдесят, будто собрался жить как Мафусаил. В общем, не десять, даже побольше лет прошло с тех пор, как «Дикштейн» залег на дно очередного пыльного картонного короба с исписанной бумагой.

Господину случаю было угодно, чтобы я встретил как-то в метро самого близкого друга моей студенческой поры; за двадцать лет, живя в одном городе, нам не довелось натолкнуться друг на друга, жизнь, как говорится, развела.

Она мало изменилась, царственная посадка головы, открытый прямой взгляд, так же стройна, так же порывиста в речи…

– Что пишешь?

– Я не пишу… то есть пишу, ну, эти… сценарии…

– Видела. «Количество хорошеньких женщин прямо пропорционально количеству введенного в организм алкоголя».

Вот так, сразу, через двадцать лет. Не писал же я тогда, в юные-то годы, ничего, ну, письма, правда, ей писал, много…

Пришлось, ежась, корчась, морщась, признаться, что кое-что, конечно, пишу, но…

– Покажи. Не морочь мне голову. Хочу своими глазами…

Пришлось показать те самые, уже пожухлые пятьдесят или шестьдесят страниц «Дикштейна».