Дети сакморов

– Чего разнюнился? – с брезгливой улыбкой осведомился Мартемьян. – Скис, спёкся? Сердечко человеческое всё ещё бьётся?

Царьков подался вперёд и, хищно оскалив клыкастую пасть, добавил резко, будто ударом вбивая гробовой гвозь:

– Че-ло-вечек!

– Нет! – испуганно завопил Савойский.

И, привскочив, замахал руками.

– Нет уж, ты не смеешь! Ты не имеешь права так говорить! Нет у тебя такого права!

И зачастил сбивчиво, выплёвывая слова: – Разве я не приближен к госпоже? Разве не отмечен милостью её? Разве не приносил в дар сотни трупов от чистого сердца? За один раз, бывало, до сорока тел передавал, так что целую неделю вывозили их из моего офиса.

А ведь у сердца, у сердца держал! Так что же теперь, и доверия мне нет?

– Сядь, – тихо сказал Мартемьян.

И, вытянув волосатую лапу, когтистым пальцем показал на стул.

– Хоть ты людожор и заслуженный, и поручения самой госпожи передаёшь, но сейчас, в этот час – ты у меня в гостях. В моём офисе!

Савойский покорно опустился на стул.

– Я понимаю тебя, Илья, – продолжал Мартемьян, кривя губы в издевательской обезьяньей усмешке.

 – Ты боишься, Илюша. Та маленькая, ничтожно маленькая человеческая часть, что ещё в тебе осталась, сопротивляется нашему большому, великому делу. Она боится, она трясётся, Илюшенька. Она сжалась в испуганный комочек и бьётся о поганые твои рёбра как испуганный воробышек. Но ей не выбраться, Илья? Правда?

Савойский не ответил.

Он сидел с потерянным видом, время от времени потирая кончиками пальцев уголки подрагивающих губ.

– Правда? – повторил вопрос Мартемьян.

– Правда, – выждав пару мгновений, подтвердил Савойский.

– И воробышек сдохнет внутри тебя! – наставительно заметил Мартемьян. – Сдохнет, никуда не денется. Потому что другого пути нет.

Царьков, придвинув к себе чистый лист бумаги, обмакнул коготь в чернильницу и тщательно, медленно вывел крест посередине листа.

– Во-от, – потянул Царьков.

И, вытерев коготь шерстяной тряпицей, извлечённой из резного деревянного пенала, что стоял на правой стороне стола, показал лист гостю.

– Вот что теперь мы имеем, Илья. Крест окончательный и бесповоротный. Но мы ведь креста не боимся, Илья?

Савойский отрицательно замотал головой.

– Мы уже ничего не боимся, – и Царьков положил лист в папку, обтянутую красной, жирно отблёскивающей кожей.

– Нам уже поздно бояться, Илья. Я тебя понимаю. И страхи твои понимаю, друг мой. Когда сакморы запустят реактор, мы исчезнем прежде всего для Него.