Алфавита

вот уже панорама сверху,

и она без монтажных склеек:

ты сама на себя взираешь

и смеёшься с набитым ртом,

вы бежите вдвоём по парку

мимо тощих его аллеек,

он хохочет, а ты летаешь,

задевая его крылом,

а в конце вы уже в обнимку

пьёте чай из стеклянной кружки.

опускается кран. к подошве

прилепился осенний лист.

и тихонечко, под сурдинку,

слышен голос твоей подружки,

потому что подружка – тоже

автор пьесы и сценарист.

Февраль

февраль брильянтовый, февраль – алмазный,

февраль невыносимо ледяной:

кристалл воды – как со снежинкой связан?

снежинистость – с структурой водяной?

откуда столько форм и положений?

а с неба шестигранники летят,

от фонаря отбрасывая тени,

напоминая беленьких утят.

Фанты

мы сидим. мы играем в фанты.

ты прекрасна как иерофанта.

мы с тобой – нелокальность квантов,

и запутанность их – мы с тобой.

поколение не пепси, но фанты:

отсудили чистилище Данта,

опровергли Декарта и Канта

карантинной своею весной.

мы сидим: ты в пустом Париже,

я – в подвале, что ада ниже,

губы сомкнуты как пассатижи

и натянуты тетивой

между нами тугие струны,

а под струнами – мир подлунный,

и один только ветер юный

сонно водит по ним рукой.

рынки ценных бумаг и акций,

языки и границы наций —

волны наших галлюцинаций:

мы всерьёз увлеклись игрой.

отличимы от хантов манты,

отличимы бинты от бантов,

отличимы понты от пантов,

различимы ли мы с тобой?

не различны, зато мы – разлучны:

благородно и благополучно

той игрой управляет случай,

а зовётся она – судьбой.

Ухо

о лабиринт височной кости,

в котором бродит минотавр.

поток необратимой злости

он обращает в бой литавр.

ухо-уходит безвозвратно

в ухо-ухоженный чертог,

и, ух-хмыляясь многократно,

стремится ух-хватить свой рог.

Уста

она чувствительна к словам,

а так же к паузам и жестам,

к ландшафту, лесу, духам места,

к озерам, лужам, облакам.

она чувствительна к слезам,

она сама от счастья – плачет,

к чужим чувствительна тем паче,

что их разделит пополам:

пол капли в сахаре и в соли,

кристалл впитает стыд и страх,

а тайна звездного пароля

уже трепещет на устах.

Улитка

любимая, в коричневом конверте,

в котором собран мой бумажный дом,

есть два стихотворения о смерти,

которых я оставил на потом.