Панарион в стихах. Размышления нерусского о русском в лирическом исполнении

Планеты, слышишь, как поют

И водят стройный хоровод?

Смычок качал земную твердь,

И всякий червь внимал смиренно.

Как отступает, видишь, смерть

И созерцает сотворенье?

Играл пророк и твердь звенела,

И гор вздымался гордый кряж.

Ковыль ласкался, весть летела.

Хан-Тенгри пел – вселенский страж.

Кемаль один задумчив был.

Не смел прервать он песнопенья.

И взглядом он своим бродил

По сферам дальним межпланетья.

«О, Аруах, простым движеньем

Ты посылаешь струны-стрелы,

Они, послушные веленью,

Легко пронзают все пределы.

Колчан твой стрел неиссякаем,

Живит он смерти вопреки,

И будит к жизни, рассекая

В душе Гордия узелки.

Так я стремился разрубить

Сеть лжи, коварства и обмана,

Сумевшей Тюрка полонить

Под мирным именем ислама.

Не устоял пред злом двурушным:

Под сладкой речью он уснул

И стал орудием послушным

В руках двуличных мулл.

А зло гнездилось в самом сердце

И растлевало изнутри.

Манкуртом нес в края «неверных»

Он знамя смерти и войны.

Когда ж враги ломились в двери,

Муллы сдавали мой народ.

И, не смутясь, торговцы веры

Во всем искали свой доход.

Я будоражил память прошлого,

По капле «рабство божье» изживал.

И имя бога, Тюрка превознесшего,

Я правдой гневной воскрешал.

Теперь и я бесплотный Аруах,

И кровь моя давно уже остыла,

Но дело темное, по-прежнему, аллах

Вершит с потомками Атиллы!..», —

Так обращался он к пророку,

Когда кобыз задумчиво затих.

«Что сетовать на зло? В том мало проку.

Заблуждение – удел извечный их.

И я при жизни обошел весь свет,

Везде ислам мне рыл могилу.

Казалось мне – спасенья нет,

Ведь Тюрк утратил свою силу.

Но музыкой земное притяженье

Я с легкостью айгыра[11 - Айгыр (каз.) – конь, жеребец.]превозмог,

И с музыкой мне было откровенье,

Что бога нет, иль музыка есть бог.

И мир не создан божьей властью,

Ведь для того бог должен быть вовне:

Нельзя участвовать и не быть частью

Всего творенья на земле.

И благодарность есть ничто иное,

Как сопричастность этой красоте,

Она есть продолжение земное

Всего, что есть в небесной высоте.

А мысль людская упирается в пределы,

Лишь изредка срывая с них ответ.

И пусть мои расскажут струны-стрелы

Тебе о том, что-де пределов нет!..».

Звучал кобыз. Играл Коркут.

Смычок пронзал небесный свод.