Третий бастион

– К сожалению, у меня вашего экземпляра больше нет. Такие дела, Федор Иванович, – сказал мой друг таинственно.

Детина прищурился, оценил ситуацию и попятился. В дверях он пригрозил взвинченным бабьим голосом, что заявит в милицию за вымогательство.

Через пару месяцев люгер вызвал новый виток каких-то не совсем законных операций, где присутствовал железный крест и немецкая каска с дырой.

Странно, что эта полная страстей жизнь заканчивается быстро и без следа. Коллекции лежат грудами. На них оседает космическая пыль.

Друг мой изредка берёт карандаш. У него отлично выходят летящие наброски. В его доме на стенах висят карандашные рисунки: вот бежит лошадь, вот парень вытянулся в прыжке – он хватает в воротах футбольный мяч, а вот птица садится на землю, раскинув крылья.

***

Вскоре я вернулся домой.

Иногда мне казалось, что мой начальник, Веспасиан, ненормален. В том смысле, что он походил на сектанта или блаженного еретика.

Я пришёл в цех. Мой начальник в одиночку ворочал доски и складывал их в штабель у стены. Пахло сухим деревом. Гора белых опилок выросла у станка на земляном полу.

– Где был, чем занимался? – спросил Веспасиан.

– Охотился за серебром, – ответил я не без гордости.

Начальник сурово взглянул на меня.

– Бандитизм? – произнёс Веспасиан тоном судьи.

– Нет, что вы.

– Раз шагни за черту с ледяным сердцем. Вернись с сердцем, полным горящих углей, – произнёс он вполголоса, отвернувшись.

У него был талант выдавать такие строки – похоже, собственного сочинения.

– И откуда вам только в голову такое приходит? – удивился я.

– Рождается по наитию, – ответил Веспасиан со смущением, но довольный собой.

– Слова у вас такие, знаете, – сейчас так не говорят.

Я оглядел наш цех и добавил:

– Давайте-ка лучше сегодня вон с той толстой доски начнём.

– А мы не будем начинать, – сказал Веспасиан.

– Почему? – удивился я.

– Сегодня у нас будет выходной.

Было раннее утро в начале августа.

Письма Сенеке

Это было лето чудесных ожиданий и предчувствий. Проезжая на велосипеде по набережной и глядя на трубы заводов, многоэтажки и старые дебаркадеры на том берегу реки, я чувствовал: больше ничто не имеет значения.