Первый Всадник. Раздор

Что будет золотом оплачен,

Отныне мой нелёгкий труд,

И я мечтою был охвачен,

Я позабыл вино и блуд,

Копивший золото, купивший,

Свою свободу, но сосуд

Что моим телом назывался,

Покрытый шрамами, клеймом,

Я первый был, я улыбался,

Свободен снова, этим ртом,

Свободы воздух пожирая,

И ставший множеству врагом.

Былым хозяевам не равный,

И взор презрения узрел,

Удар иной был самый главный,

Рабы и братья, ты посмел,

Покинуть общество! Ты чуждый!

От слов я их тогда хладел.

Они предателем считали,

Но я трудом своим обрёл!

Но что им мелкие детали,

Посмевший выше стать, я шёл,

Был чужаком двум граням мира,

И путь тот духу был тяжёл.

И тем, что дальше не гордился,

Но что осталось мне тогда?

С презреньем, злобою смирился,

Не кнут противник, но стыда,

Мне прививали ощущенье,

И так прошествуют года.

Каирм добавили мне имя,

Чтоб каждый помнил обо мне,

Насмешка эта нестерпима,

И каждой чуждый стороне,

Меж двух фронтов я оказался,

И горе вновь топил в вине.

И только после озаренье,

Что даже цепи если снять,

То это рабское мышленье,

Из наших мыслей не изъять,

И не свободы мы хотели.

Рабов и плети рукоять».

– «История Раба». Каирм-Норн.

Haal Mirn, railen Ist Mar.

У сути времени границы,

Где даже Смерти Бледный Конь,

Ступить не смеет, даже птицы,

Встречая солнечный огонь,

Ниц упадут в песок безбрежный,

Проклятьем вечности сожжён.

Бархан песчаный, неизменный,

В пейзаже мёртвом и пустом,

Там дверь из камня, и священный,

И век сам кажется там сном,

Бессмертный узник размышляет:

«Быть ли бессмертию грехом?»

Века лишь числа и названья,

Для потерявшего им счёт,

И не достоин год вниманья,

Во мраке вечности живёт,

И четырёх лишь стен касанья,

И Смерть, спасенье, не придёт.

«Есть неизменное теченье,

Что называю жизнью я,

Лишь бесконечное мгновенье,

Что словно замерло, моя,

Судьба не знает перемены,

И участь бренная, сия

Уж мой рассудок не пугает,

И неба цвет я пусть забыл,

Но это дух мой не терзает,

Себе я странное открыл,

Я тем смирение познавший,

И для себя я всё решил.

Я не стремлюсь познать иное,

Мне столь привычная тюрьма,

Смирился я, и всё земное,

Мне заменяет эта тьма,

Я узник бренный, но признаюсь,

Довольный участью сполна.