Эпос о бессмертном Ивановиче

крейсеров, эсминцев и даже сторожевиков эффективно выполнять поставленные задачи, что, подъезжая к Балаклаве, он предложил Ивановичу подняться на макушку возвышавшейся над бухтой горы, где, осмотрев останки заброшенной девятнадцатой батареи с открывавшимся из огороженных брустверами орудийных двориков завораживающим видом на сливавшуюся с краем земли морскую даль, не вступая в спор с Харчуком, из любопытства облазившим отвечавшие гулким эхом бетонные казематы и, ничего интересного не найдя, неожиданно заявившим, что, благодаря научному прогрессу, человечество настолько изменится, что в будущем причины для войн просто исчезнут, прервав молчание, Иванович глубокомысленно произнес:

– Исчезнут одни причины, появятся другие, —

и возвращаясь к концу дня домой, не доезжая Афродитовки, Иванович остановился у обочины шоссе и, спустившись с насыпи к морю, усевшись на пустынном берегу и обхватив колени руками, с застывшей на губах улыбкой долго всматривался в еще бледное, но постепенно начинавшее темнеть на закате небо, а Харчук, вспомнив, что для здоровья необходимо как можно чаще ходить босиком, разувшись и с болезненной на лице гримасой сделав несколько неуверенных шагов, замер, вслушиваясь в шум набегавших на гальку волн и воочию представляя лежавшую на дне заросшую ракушками подводную лодку, но, обернувшись на звук быстро приближавшегося мотоцикла, только он, округлив глаза, прокомментировал:

– Нуну поехала, —

как по дороге пулей промчался ярко-красный спортивный байк с прильнувшим к баку водителем в черном шлеме и развивавшимися на ветру длинными, как у русалки, светлыми волосами, а на окраине поселка, переключив обороты с напряженного тенора на добродушно рокочущий бас, сбросив скорость, мотоциклист свернул с нагревшегося за день асфальта и медленно покатил овеваемый собравшейся в тени улиц вечерней прохладой вдоль стоящей на рейде пятиэтажки, глядевшей на догоравший в море закат шевелящимися под легким бризом парусами простыней, галереей семафорящих полотенец, танкистскими комбинезонами младенцев, разнообразием мужских и женских трусов всех размеров и напоминавшим купола парашютов десантом лифчиков, проезжая аллеей с туями, лавочками и бюстом Героя, о чем-то задумавшегося и, не успев сказать, так и замершего в бронзе со звездой на широкой груди, недалеко от огороженного забором здания уже опустевшего детского сада, с утра выводимого на коллективную прогулку под несмолкаемые окрики двух бдительных надсмотрщиков, одного впереди, а другого позади дер