Под сенью эпохи и другие игры в первом лице

Марго защищалась на удивление яростно:

– Культ Сталина был осуждён на ХХ съезде партии! Все злоупотребления властью и гибель невинных людей признаны преступными! Зачем же продолжать порочить весь строй? Он наносил вред нашему государству, и я считаю, очень справедливо, что его исключили из Союза Писателей!

Для меня тема была совершенно новой, мои друзья оказались более информированы.

– Мама, кто такой… Солженицкин? – спросила я дома.

– Где ты слышала это имя?! – закричала мама голосом, которым обычно меня ругала.

– Да что ты на неё кричишь? – спокойно возразил ей папа, из чего я поняла, что им ведома суть дела. К моему большому удобству мои родители всегда всё знали. До сих пор я прибегаю к их знаниям или памяти, ибо в моей голове из необходимого задерживается так мало, что однажды я посетовала маме, отчего у меня такая несовершенная память.

– Творческая, – объяснила мама. – От тебя отскакивает всё, что не связано с эмоциональным потрясением.

До сих пор я стараюсь успокаивать себя этим ответом.

– Что вам сказали в школе? – спросила мама. Я пересказала.

Папа с мамой переглянулись. Папа усмехнулся, пожав плечами, мол, а чего ты ждала. Мама горько кивнула.

– А ведь это учительница литературы, – не удержалась мама.

– С учительницы физики не было бы спросу, – согласился папа.

Они говорили между собой, а не со мной. Говорили о себе – о том, что ежедневно встречало их за стенами нашего дома.

Я усваивала эмоциональные акценты, родительская реакция была в то время моим жизненным ориентиром, и я доверяла ей безгранично, насколько это в нас возможно.

– Не Солженицкин, а Солженицын! – возмущённо поправила меня мама и молча дала мне журнал, раскрытый на нужной странице. – На, почитай. Он писатель.

Это были рассказы «Матрёнин двор», «Для пользы дела» или даже «Один день Ивана Денисовича».

Как и следовало ожидать, при своих девственных знаниях ничего преступного со стороны писателя я в прочитанном не углядела, причин сверхъяростного спора не уяснила, родители с моей реакцией согласились, эмоционального потрясения не произошло, и непонятный спор отошёл на задний план.

Меня не задел нравственный аспект исключения из Союза Писателей. Я принимала его как установленные положения природы и не задумывалась над их целесообразностью. Не могу сказать, чтобы родители от меня скрывали происходящее. Они разговаривали с утра до вечера в малогабаритной двухкомнатной квартире, где на фоне их разговоров жила я.