О любви еще раз

– Эвелина, ты ж без мужика, одна с сыном горбатишься! – по-отечески высказал последний свой аргумент Лука Лукич.

– Сын мой уже вырос, в армии отслужил и вернулся. И теперь отвечает сам за свои поступки. Взрослый он, и мамка ему теперь без надобности, – нехотя, с трудом разлепив губы, то ли сообщила, то ли пожаловалась Копейкина.

«Не отступит!» – понял начальник, бросил заявление на стол и отвернулся к окну.

За стеклом кабинета сгущались синие сумерки, расцвеченные огнями железной дороги. Двое путевых обходчиков болтали у стрелки, да где-то со стороны депо посвистывал, выпуская белый дымок, невидимый локомотив.

Фурман медленно закурил папиросу и, выпустив дым, замахал правой рукой, отгоняя его от молча сидевшей женщины. Затем повернулся к столу, одним росчерком подписал заявление и протянул документ подчинённой:

– Если надумаешь вернуться, приходи. Возьму! – просто сказал он, не глядя на Копейкину.

– Спасибо, Лука Лукич!

***

– А вы кем ему будете? – спросила женщина – милицейский старшина в окошечке Управления исполнения наказания суровым голосом.

В маленькой квадратной комнате было душно от большого числа людей, молча ожидавших своей очереди у единственного окна для приёма посетителей.

– Да я не… – запнулась Эвелина, не зная, что ответить.

– Вы, женщина, толком говорите, не задерживайте очередь! – строго посмотрела на неё женщина-милиционер.

В очереди послышался недовольный глухой ропот.

– Да он из-за меня в колонию попал! – выпалила Копейкина, почти крикнула.

– А вы не кричите тут! Я вас и так хорошо слышу. Мы потерпевшим про заключённых никаких сведений не даём. Проходите, женщина, не задерживайте! Кто там следующий?!

***

Эвелина стояла у квартиры № 17, не решаясь постучать в дверь. Её сердце готово было вырваться из груди. Наконец, уняв волнение и взяв себя в руки, она решительно постучала по дверному косяку.

Шаркающие шаги за дверью приближались, и женщина почувствовала, как пылают её щёки и ускоряет свой ход сердце.

– А, это ты?! Засадила парня в тюрьму и ещё сюда притащилась, бесстыжие твои глаза! – На пороге стояла тётка Петра. Она была совершенно пьяна.

– Куда его отправили, Анна Семёновна? Мне, как не родственнице, не говорят.

– А тебе-то что?! Мало того, что ты наделала, что ли? Или решила грехи замолить? – Пьяная, чтобы не упасть, схватилась за притолоку. Её губы злобно вытянулись дудочкой.