Касаться и лететь

Жалуется на плохую слышимость в телефонной трубке (потом узнала, что этот прием с наивными девушками сбоя не дает) и просит встретиться. Встречаемся. Он с ходу делает предложение. «Наслышан про твои дела. Переезжай ко мне жить. Забирай ребенка». «Я тебя не знаю, ты меня… Я привыкла по старинке: ухаживания, цветы, кино, ковровая дорожка». Он подъехал через полчаса. Посередине питерской зимы его машину распирало от живых цветов. Голландские розы, тюльпаны, нарциссы, небрежно наваленные кучей в салоне. Миша попросил указать место, где постелить ковровые дорожки.

В руках билеты на киносеансы до конца дня. Я переехала. Страх переехал со мной. Ко мне был приставлен круглосуточный охранник. Страх просыпался рядом со мной по утрам. Я, открывая глаза, поднимала бутылку с пола и пила, чтобы забыться. Единственное, что видела в то время – сидящего перед диваном охранника, который безучастно смотрел на меня. Однажды спросила: «Ты умеешь говорить?» – «Нет. Только стрелять». Мне еще страшнее стало. Так продолжалось недели две. Однажды будит меня охранник. Открываю глаза. А он пакет с фруктами мне подносит, на свои деньги купил, и просит меня поесть. «Жалко, помрешь ведь скоро». Стала выкарабкиваться. Со временем забрала сына к себе. Странная у нас жизнь была. Я ничего не знала о Мише, он ничего не знал обо мне. Мы не разговаривали. Что он чувствовал ко мне? Любовь, жалость? Не знаю. Пригрел меня на мгновение, спрятав от смертельной опасности, и вскоре исчез навсегда. К тому времени я устроилась работать заместителем директора в филармонии. Получала двадцать долларов в месяц, старалась подрабатывать, где могла, экономила на всем, и начала откладывать на квартиру. Первый взнос – пять долларов. Я хорошо помню ту ночь. Мы с Максимом долго болели гриппом. Денег нет. Прописки нет. Бомж с бомжонком. Много месяцев мои родные и близкие безотказно помогали мне. Уже не к кому было обращаться: всем должна. Позвонила домой, а там сестра Таня: «Знаешь, у всех свои дети». И ее понять можно: сколько раз она мне руки подставлять может? Прятать Максимку. Присылать денег. Сколько я могу смотреть на бледное лицо Нади, в ее глаза, где кроме отчаяния и страха за меня уже ничего нет. Уложив ребенка спать, я коротала одиночество с кухонным окном, в котором безразличие царило до утра. У меня на завтрак не было даже крупы, чтобы сварить Максиму кашу. Вот тогда я поклялась, что эта ночь в нищете будет последней, и я дам своему сыну все лучшее.