Архив

Отдышался, рванул ко второй двери, в тамбур, вышиб ее плечом и вдруг очутился в той утренней комнате на верхних этажах.

И оцепенел.

Лиза сидела на подоконнике и рыдала. Молча, что самое страшное. Слезы крупными каплями катились по ее щекам, срывались с острого подбородка и впитывались в тонкую ткань маечки. Она то подбегала к креслу, плюхалась в него, хватала ручку и писала что-то, прорывая бумагу и царапая пером по столу, то потом опять поднималась к окну, всматривалась в пропасть, стояла так, глядя в горизонт, вдруг танцевала прямо на подоконнике, опять куталась в комок то на кровати, обнимая плюшевых медведей, то в темном углу комнаты.

Писала, рвала пропитанную слезами бумагу, бросала за спину, вставала и снова танцевала. Самозабвенно, для себя самой. Красиво. А потом опять возвращалась в свою ужасающую реальность, и опять металась по комнате, не находя себе места и не понимая, что места для нее здесь больше нет.

Антон застыл и смотрел на эти смазанные пятна, что мельтешили перед глазами, не в силах пошевелиться.

Помешать. Успокоить. Оцепенел и наблюдал за душевными терзаниями юной девочки, которую довели до края. Опустошенный. Обесточенный, как и она, с той только разницей, что подросток не видел иного выхода, кроме как добровольно лечь в гроб, а Антону уже даже на это не хватало духу.

Лиза замерла на краю: вытянулась во весь рост в оконном проеме, держалась рукой за раму и смотрела вниз. Все же говорят, когда прыгаешь с парашютом или с тарзанки: «Главное – не смотри вниз», и пинают тебя прочь из самолета или с моста.

Те, кому уже плевать – смотрят и не боятся. И даже не кричат под протесты сходящего с ума вестибулярного аппарата.

Будто манит их чем-то туда.

– Не надо, – наконец, найдя скудные остатки сил, смог выдавить из себя Антон.

– Знаешь, что странно? – Лиза не испугалась его голоса и даже не обернулась. Напротив, она его ждала: – Внизу-то ничего нет. Будто я могу сейчас взять и вспорхнуть, как птица, поймать крыльями ветер и улететь отсюда куда-то далеко, выше домов, чтоб не видеть это все.

И края тоже не видно, совсем не видно. Будто его и нет вовсе. Ты видел когда-нибудь край?

Вот теперь она обернулась и, казалось, впилась своими чуть раскосыми яркими глазами в его сгорбленную, неловкую фигуру, ожидая ответа.

Видел ли Антон, живший большую часть своей сознательной жизни в окопе, «край»? Был ли когда-нибудь на нем? Он с трудом осознавал сам факт собственного существования, куда ему до таких высоких материй.