Архив

Всего несколько месяцев почти безграничной власти как над простыми смертными, так и над сотрудниками любых министерств и ведомств огромной государственной машины – а уже надоело.

«А не зажрался ли ты, Антон?»

Непонятно, что заставляло его копаться во всем этом дерьме. Какое-то детское чувство несправедливости и извращенное желание мести, даже непонятно, «за что». Но уж точно не желание кому-то что-то доказать. Надоказывался уже за свою недлинную жизнь.

Антон чуть склонил голову набок, чтобы увидеть спину техника между фигурами в стойках «смирно».

Парень поспешил свернуть окно с фотографиями:

– Ты вроде должен был переписку в Сети достать, не?

В ответ – напряженное, густое молчание.

– Ну, чего встали-то? Работать. – Теперь он обращался уже ко всем.

И все засуетились, засновали туда-сюда: кто-то защелкал фотоаппаратом, другой вооружился кисточкой и пудрой для снятия отпечатков, третьи невесть откуда достали папки с формами отчетов и принялись их заполнять. Техник снова засуетился над клавиатурой.

И каждый в невысказанном стыде и страхе за свою карьеру прятал глаза.

Антону вновь стало не до них. Он стоял, оцепенев, посередине комнаты и уже снова погрузился в свои мысли, запустив руки в карманы: в одном щупал украденный кулон, в другом теребил листки с попытками высказать последние мысли. Он мысленно стер всех чужих из этой комнаты и представлял хозяйку, которая, будто в ускоренной съемке, перемещается по комнате: то пишет кому-то сообщения в социальной сети, то рыдает в подушку на кровати, шепчет хрипло: «Согрей, мне так хочется жить», то переставляет свои сувениры, вглядывается в лица в фоторамках, пишет записки, обхватив голову руками и вырывая волосы, комкает листки, выкидывает их и пишет заново.

И бегает, бегает, мечется по комнате, лавируя между медлительными призраками из будущего, пока, наконец, не решается распахнуть створы окна, впустить в спальню ветер, что легонько затеребил шторы; забраться на подоконник, осторожно взглянуть вниз, держась рукой за низкий потолок. Потом – уставиться вдаль, будто про себя прощаясь, и сделать шаг.

Никто не согрел.

На улицу он вышел опустошенный и застыл в паре шагов от домофона, пялясь куда-то перед собой. Закурить бы, и выходящие за его спиной так и делали: вываливаясь из подъезда, вытаскивали пачки кто откуда из униформы, вытрясали сигареты, поджигали их и затягивались блаженным дымом. Один Антон стоял истуканом и провожал остальных мутным взглядом.