День за два. Записки «карандаша» чеченской войны

Совсем того?

– А где? – попробовал оправдаться солдат. – В столовском умывальнике очередь и разведчики заставляют ихние котелки мыть.

– Помоешь, не развалишься, или так всю жизнь и собираешься по закоулкам прятаться от того, кто сильнее, – спокойно, но с угрозой в голосе, парировал Татарин. – Ушуршали. Бегом. Оба.

Солдаты послушно ушли и я, расплывшись в широкой улыбке, посмотрел на друга.

– Вот с одной стороны хорошо, что дембель на днях, а с другой плохо…

– С ума сойти, плохо ему, что домой скоро, – удивился Гафур и пошутил словами из анекдота.

Несмотря на саднящее горло, я громко рассмеялся и не сразу смог разъяснить свою мысль.

– Плохо, дедушками побыть не успели толком, покуражиться, а хорошо, что, если бы ты стал дедом, то молодых убивал бы. Вон какой строгий…

– Я не строгий, я справедливый, – перебил Татарин. – Забыл, как нас Колчан с Трофименко ушатывали? И Шкет твой тоже, собака такая. Не жалели. Почесаться лишний раз боялись, убьют же деды, а эти видал, чего творят? Беспредел.

Глядя в одну точку, Гафур о чём-то задумался, а затем, пыхнув последний раз, неожиданно предложил:

– Ты вот про всё это, как вот сегодня с войны мы с тобой приехали, напиши в тетрадке своей. Пишешь, не бросил?

Кивнув, я швырнул остатки косяка в урну:

– Вчера последнюю запись сделал.

Вздохнул, сам не понимая, от чего мне вдруг так взгрустнулось, и, уставив взгляд в пол, тихо произнёс:

– Сто девяносто шесть дней уместились ровно в девяносто шесть листов.

– Почитай, – удивил Татарин и я внимательно посмотрел на него.

– Почитай, почитай, – настойчиво повторил друг. – А то ты там писал, писал всё время, а что писал, не знаю. Вдруг, про меня плохо писал…

– Да, ну, – отмахнулся я, зная уже, что не смогу отказать.

– Почитай, Курт. Жалко тебе?

Я нехотя слез с подоконника, подошёл к своему вещмешку, развязал его и достал толстую, скрученную в трубочку, тетрадь, перетянутую медицинским жгутом.

– Понедельник, восемнадцатое декабря двухтысячного года, – начал я неуверенно. – Ничего необычного не происходило, если не считать, что утром нас впервые не взяли на боевой. Обычное сопровождение колонны, и вдруг такие непонятки. Поехали все, кроме нас с Татарином.