Тонги

Оно проснулось и затребовало своего.

Он стоял посреди комнаты у стола, и неожиданно:

– Люба, можно тебя обнять? –

При этом он подразумевал жест благодарности. Любе тоже захотелось пригреть мужика. Они прижались друг к другу, обхватив руками за плечи, чуть покачиваясь. Так на санаторных танцульках исполняют очень личный медляк.

Спустя несколько минут Люба, чуть отодвинув голову назад, вроде готовилась что-то сказать, но не вышло. Тонги поцеловал её в губы, и она ответила. Получилось длинно: порядка 15ти «Горько!»

*

Тонги пошёл в душ первым.

Посмелел; ракета на старте и тянет к цели. Во рту от любовного ража стало волнительно горячо.

В спальне тем временем Люба перезастлала постель. Второй номер помыться был её. Она взяла большое банное полотенце из открытых хозяином бабушкиных запасников. Разделась в комнате – так теплее; Тонги наискосок удалось зацепить взглядом фрагменты белого женского тела, что раззадорило ещё больше. Его стало потряхивать; уже не от холода, а от возбуждения.

Ему это понравилось. Что может приятнее предвкушения верной утехи?

Тихо, от мелкого пошатывания кровати, зашуршала каменное творение Тонги, вывешенное у изголовья, как картина. Как загадочное заклинание.

Тонги пришпандорил этот скринник (экранчик) совсем недавно, собрав его из красных экземпляров, презентованных ему Степаном. 7 ручейков по 7 камней. Получилось нечто завораживающее.

Вдруг раздался стук, один из голышей в средней косичке – самый нижний – оторвался и упал. Тонги вздрогнул.

Не то, чтобы испугался, но сбился романтический настрой и… всё таки испугался.

Он наклонился увидеть, куда закатился оторвыш.

– Надо же, сорвался.-

Тонги говорил оправдываясь перед Любой, которая, судя по тени, заняла дверной проём. Но, повернувшись, похолодел: в обёрнутом полотенце узнал Елен. Опять таки мокрую.

Она сказала, прошептала, прошелестела:

– Покажи свой маленький турнепс.-

Ужас полностью овладел Тонги: от кончиков пальцев до кончиков вставших дыбом волос.

Всё тело налилось тяжестью и оцепенело. Краем глаза Тонги зацепил малярный ножик, лежащий на прикроватной тумбочке. Озарение сверкнуло и пронзило, тело резко разблокировалось. Он схватил нож, откинул одеяло:

– На, сука! Подавись!-

И полоснул не медля по крайней плоти, напрочь отняв шкурку. Кровь и боль враз отрезвили . Тонги заорал звериным рыком.

*

С Любой-санитаркой просто повезло. Оказалась при деле и при месте. Вначале, конечно, опешила.