Ребёнок и ветры Армении

Ты олицетворял мое внутреннее молчание, более того, ты словно был подтверждением того, что «хотеть» вовсе не значит «мочь». Сколько раз я, заскучав по человеку, не мог при виде него в полной мере выразить свою радость, как будто «хотеть» и правда не значило «мочь».

Это было ужасно, как для меня, так и для тех, кто был рядом со мной. Я не мог выразить свою радость, и тогда молчание брало верх. Мое душевное состояние неминуемо передавалось моим спутникам и становилось причиной наших ссор, недопониманий, расставаний – еще более болезненных в силу того, что я просто не понимал, из-за чего они.

Лишь немногие были способны понять эту мою аутистичную сторону, и они прилагали немалые усилия, чтобы быть рядом и заставить меня говорить. Я, в свою очередь, поддавшись их стараниям, внутренне успокаивался и начинал действительно говорить и осознавать, кто сейчас рядом со мной. Только тогда мне по-настоящему удавалось выражать свою радость и в то же время оставаться безмятежным.

Уже во взрослом возрасте я задумался о том, что мне не хватает этой возможности говорить. И что двум вещам – любви и языку – мы по-настоящему можем научиться только в семье.

А все, чему я научился, – это слушаться. В детстве я слушался из страха, в колледже – из того же страха, к которому добавилось еще и чувство долга. В университете мне пришлось смириться с необходимостью хорошо учиться, чтобы получать стипендию.

Но вот в том, что касается языка, который должен был озарять все вокруг словно луч яркого света, облагораживать почву моей жизни и утолять мою жажду, как прохладная вода, я использовал слова только для того, чтобы выразить определенные свои желания, убедить или даже победить собеседника.

Все мои эмоции были похожи на снег, небрежно раскиданный по краям дороги снегоуборочной машиной. Они замирали во мне, как грустный велосипедист, которому пришлось сойти с дистанции на полпути.

Этому молчанию, которое передавалось из поколения в поколение, я научился еще ребенком. Нам ничего не рассказывали, а мы даже и не думали спрашивать. Будто бы, задавая вопросы, мы нарушали право родителей на молчание. Теперь же я часто думаю, почему мы не задавали никаких вопросов? Потому ли, что любопытство было признаком невоспитанности?

Дедушек и бабушек уже не было в живых, поэтому у них мы спросить тоже не могли.