Рассказы

Игроки смотрели сугубо в карты. Тут сидели (угадываю по внешности) бывший художник, обмотанный жёлтым, грязным шарфом; бывший учитель, в замотанных пластырем очках; бывший каменщик с кирпичным лицом; бывший военный, а ныне пальтовой гвардии гардеробщик с невероятно достойным выражением обвислого лица. Они играют очень давно, они устали, но азарт не отпускает их.

– Игра угнетает людей, – заметил я своему спутнику.

– Наоборот! -воскликнул парикмахер и, усадив меня за стол, нырнул в сумрак пивной.

Отчётливо, как луч среди облаков, засветилась мысль: «Пора начинать новую жизнь».

Парикмахер принёс две кружки с кудрявыми белыми шапками. Всё-таки он чем-то привораживал меня. Мне хотелось ещё услышать объяснений насчёт того, каков план погружения нашего мира в ад, насчет плавного перехода туда.

Рай на земле – это когда-нибудь, когда все, поголовно все, будут достойны рая.

Соображения парикмахера касательно ада мне показались куда актуальней и ближе по срокам исполнения. В человечестве осталось немного островов духовности (пусть это слово кем-то специально подпорчено, ничего), то есть островов искренности и способности радоваться истине (пусть это слово циниками осмеяно) – радоваться тому смысловому свету, который не льстит нашему эго, но зовет нас превзойти наше пагубное гордое эго.

Россия – самый бесформенный, но самый обширный из таких островов, и я хотел от парикмахера услышать, что именно за это они, режиссёры сознания, вознамерились Россию погубить.

За её искренность. Но он был уже не в том духе.

Он принялся приглашать меня на работу – сначала учеником киномеханика, затем взрослым киномехаником. Мы несколько раз сменили кружки. Смеркалось, я пялил глаза на часы, мне очень пора было встать и пойти на пристань, но я не чувствовал достаточно силы для ходьбы. Я оставался, чтобы чуть-чуть отдохнуть: ещё шесть, ещё пять минут… в парке имени пива и отдыха.

Его слова стали странно стыковаться – к примеру «складской восторг». Между словами тут что-то двигалось, быть может, качались половинки ворот.

Я перестал слушать и сказал, что если он ещё раз встрянет между мной и самой красивой, самой верной и самой юной женщиной в мире, которая меня ждёт, я… Сказав это, я поднялся во весь рост.

Он зыбко удалился. А я нашёл туалет, но там собрались какие-то страшные люди, и бубнёж их голосов вываливался из дверного проёма чередой чёрных прыгающих мешков.

Я отпрянул. Впереди стоял тёмный куст.