За серым окном

Красильников дал волю до того сдерживаемой трусости (согласно советам «явления»), поднял его от живота и пустил к глазам, «стрельнув» ими в прапорщика. Подействовало! тот вздрогнул и выронил из рук карандаш, который звонко ударился о половую плитку.

– Скажите: к нему пришёл… – Влад немного задумался, – Велесов… Владислав Александрович, крёстный знает.

– Хорошо… сейчас доложим! – Кивнул прапорщик коллеге, та куда-то отлучилась и, вернувшись через минуту, с натянутой улыбкой сказала:

– Вас ждут, проходите, пожалуйста.

– Благодарю, товарищи милиционеры.

Когда Влад скрылся за поворотом на лестницу, дежурный прошептал лейтенанту:

– Ты видела? Чего у него с глазами? До дрожи… сам из себя мелочь, а взгляд… я чуть не крикнул.

– Да, – согласилась девушка в погонах, – безумные глаза, хочется одновременно и смотреть в них, и отвернуться, «распутинский» взор, жуть.

Генерал опешил, когда сотрудница назвала ему фамилию неожиданного посетителя – Велесов.

– На ловца и зверь бежит? – Растерянно пробормотал Николай Васильевич.

– Виновата, не расслышала. – Неуверенно переспросила лейтенант.

– Говорю: пускай немедленно пройдёт ко мне… немедленно!

– Слушаюсь.

Пуще удивился генерал, когда юный гость без прелюдий озвучил причину своего визита. Другого бы, Патрушев послал куда подальше не думая, но, во-первых, – перед ним как-никак крестник, который откуда-то знает, чем на самом деле занимался его отец; во-вторых, – руководству милиции, позарез требовался агент среди вконец обнаглевших, растущих словно грибы после дождя, вымогателей.

– Откуда говоришь, – поднялся Патрушев с буржуйского кресла, – знаешь, кем был Сашка?

Влад перевёл взгляд с портера Горбачёва на стене и тщательно рассмотрел собеседника. Давно не видел дядь Колю, тот за десять лет практически не изменился: высокий, худой, плотно сбитый, с превосходной офицерской выправкой.

– Я не говорил. Отец, страдая умом последние годы, рассказывал: никакой он не катала, не урка, а сотрудник органов под прикрытием, – приврал слегка парень. – Конечно, не верил ему, думал – болезнь.