Неон, она и не он

Его мать, Вера Васильевна, впервые обнаружившаяся, но не последняя фигура в нашем повествовании, сидела за столом, рассеянно роняя пепел в пустую пепельницу. После того как ее любимый муж, а его отец, крепкий на вид шестидесятивосьмилетний мужчина, умер два года назад во сне от остановки сердца, в ней поселились испуг и растерянность. Всю жизнь находясь под защитой его жаркого темперамента, она к моменту описываемых событий едва вставала с колен, поверженная туда его уходом по-английски.

Сын стремительно вошел в кухню, и она подняла на него глаза.

– Мать, сказано же тебе – курить воспрещается! – на ходу извлек он сигарету из ее задумчивых пальцев и, не скрывая приятного возбуждения, добавил: – С добрым утром!

– Ты чего такой радостный? – подозрительно поинтересовалась мать, смирившись с сыновним произволом в пользу любопытства.

– Эх, мамуля! Тут такое дело! – мечтательно начал сын. – Совсем как в той песне поется: «Послушай мать, задумал я жениться…»

– Да! ты! что! – выпустив финальное «о», как колечко дыма и забыв закрыть после этого рот, откинулась на стуле Вера Васильевна.

– Ну, знаешь, пока все очень зыбко, нервно и волнительно, но если звезды не подведут…

– Ну, расскажи, расскажи, кто она, что она, как вы встретились, и на какой стадии ваш проект! – потребовала мать, спеша освободить тайну сына от застежек и помолодев от волнения на несколько лет. И он, неразумно опережая события, поведал ей о встрече с роковой шатенкой. Матери, которая со всеми без исключения его подружками была мила и дружелюбна, заочная невестка сразу же понравилась.

– Как жалко, что твой отец не дожил до этого дня! – увлажнились ее глаза.

Выпив кофе и докурив сигарету, он пошел приводить себя в порядок. Все время, пока он оставался дома, мать попадалась на его пути, трогательно и несовременно наставляла и задавала вопросы, как например: «А где вы будете жить?» Не в силах справиться с нетерпением, он отправился в парк на сорок минут раньше.

Облака, избавившись за ночь от испарины, поднялись выше, освободив город от своего гнетущего высокомерия – насмешливого свойства всех низких потолков. Бодрящая прохлада была ему по сердцу. Он дошел до метро, купил белую розу и, освещая ею путь, понес тугой бутон, как символ ее упругой прелести и их еще нераспустившихся отношений. Серый мир, пропущенный через чудесный кристалл ее облика, превращался в радужный обман.