Грустная песня про Ванчукова

Кровь не идёт, и не болит уже.

– В другой раз ты поосторожней, – по-матерински потрепала вихры Ванчукова Дулина. Залезла в сумочку, достала два ключа на колечке. – Помнишь, какой от чего?

– Помню, Светлан Санна! Вот этот, – Ванчуков взялся за длинный двухбородочный, – от верхнего.

– Молодец, иди давай!

Ванчуков снял белый халат, пригладил взъерошенную Дулиной причёску и пошёл к выходу.

– Эй, Ольгерд, стой! Я забыла!

Ванчуков вопросительно обернулся.

– Там на кухне в холодильнике мясной пирог, свежий, вчера с Маринкой испекли.

– Хорошо, Светлан Санна! – прокричал Ванчуков, сбегая по пологой лестнице.

До Печатникова переулка можно было сначала трамваем, а потом пешком. Но Олику очень захотелось идти пешком весь путь, километра два – два с половиной. Энергия выхлёстывала через край. Лето семьдесят пятого стало волшебным. Разве мог он подумать, что Саша Козак устроит его на самую настоящую работу в самую настоящую медицинскую лабораторию?!

– Хочешь? – спросил тогда Саша.

– Хочу… – благоговейно выдохнул Олик.

За месяц Ольгерд научился многому. Очень многому. А самое главное – его с первого дня, с начала июня, допустили до участия в хирургических экспериментах.

– Ну, не пробирки же он сюда мыть пришёл! – сказала Светлан Санна. – Хотя и пробирки мыть тоже научится…

Послезавтра у Светланы Александровны должен был быть большой отчётный доклад на учёном совете лаборатории.

– Чтобы не отвлекаться, работать будешь у меня дома.

Ванчуков понравился Дулиной с самой первой минуты, когда будущий зять Саша привёл его в лабораторию. Мальчишка показался Светлан Санне не по возрасту разумным, в меру застенчивым и очень понятливым.

– Берём, – сказала она Козаку. – Как там учил нас усатый, «кадры решают всё»? Не будем разбрасываться молодыми кадрами.

Пять плакатов были уже нарисованы за предыдущие два дня. Оставались три таблицы, что попроще, поэтому Олик совсем не волновался. Поволноваться ему пришлось раньше…

…В коридоре третьего этажа Фрунзенского райисполкома в три часа дня было тихо. Ванчуков сидел на стульчике возле двери. К стене какой-то казённый эстет кривовато пришпандорил стеклянную табличку. Первую строчку, что крупными буквами, можно было прочитать не напрягаясь: «Комиссия».