Выдумки

Поняв всю ситуацию и прелесть происходящего, Роберт затаил в мыслях план. В первые месяцы он просил овощной суп, во-второй месяц суп с мясом, в третий суп и второе.

Думая достучаться до его совести, Румия со всей важностью, которую только могла создать, садилась рядом к постели Роберта и начинала рассказывать сколько они должны за квартплату, в этот момент Роберт становился слепым и глухим. Один раз Румия пыталась накричать, и пригрозив что перестанет его кормить, он жалобно простонал, взывая к сочувствию.

Так продолжалось полгода. Роберт уже давно вставал и мог бегать, только Румия об этом не знала.

Роберт смотрел исподлобья как Румия собирается в магазин. От бессилия она собиралась долго. Минут пять надевала кофту, потом в прихожей еще дольше натягивала сапоги, которые были ей малы. Она вышла вздыхая, он дождался, пока несчастная женщина исчезнет за углом. Роберт положил в тарелку картошечку, пару помидорок и маленькую котлетку в которой было больше хлеба, чем мяса.

За углом Румия вспомнила, что забыла пакеты и пошла обратно, проклиная все на свете.

Они бы встретились на первом этаже, если бы Румию не окликнула соседка, которая из вежливости спросила, как у нее дела. Румия только пожала плечами. Войдя в комнату, ворча искала пакет, она привыкла что на кровати есть кто-то, и поэтому не посмотрела в ту сторону, перед дверью опомнилась и оглядела всю комнату, пусто.

– Ну ты и конь же Роберт, – сказала она, когда он вошел через десть минут в приподнятом настроение. Взяла сумку и огрела пару раз Роберта по голове. Он вырвал сумку, схватил за шиворот и одним движением кинул ее на кровать.

– Ты это, успокойся, я потом приду – он ушел обратно к соседу.

Вечером, когда закуска и водка кончилась он решил вернуться, думая, что Румия все забыла. Он встал возле открытой двери.

– Румиюшечка, виноват, давай мириться.

Роберт вошел на кровати лежала Румия бледная, щеки впали, ни мертвая, ни живая. Подойдя ближе в руке заметил белый лист.

– Мы. – она еле слышно прошептала.

– Что мы? говори! – он ее потряс, ее взгляд был пустой. Роберту стало стыдно, и он покраснел.

– Двадцать одну.