Нам было по девятнадцать

Он подобрал пулемет убитого и пошел вперед, применяя свою испытанную тактику.

Немцы, введя в бой танки, сбросили наших с горы.

После боя я увидел Шарипова. Он был мрачен и зол:

– Я угробил пулемет тогда, когда он был нужен больше всего.

– Пулемет с тобой, и он действует.

– Все равно я его угробил. В него попал песок, а песок не должен попадать в него, да еще в такой момент.

Мусса страдал.

– Понимаешь, – со слезами в глазах говорил он, – ведь я мог убить еще не одного фашиста, и не убил.

– Убьешь в следующий раз, Мусса.

Он подумал и решительно ответил:

– Убью. В три раза больше убью.

Когда оставшиеся в живых солдаты отдыхали, Мусса уполз в кусты и пропал. Я ждал час – он не возвращался. Я пошел его отыскивать и увидел Муссу, ползущего со своим ручным пулеметом от канавы к канаве. Он учился продвигаться от укрытия к укрытию так, чтобы не касаться пулеметом земли. Он хотел овладеть высшим боевым искусством красноармейца-пулеметчика. И в своей ожесточенности, дав клятву победить, полз бы так, наверное, тысячи километров.

Мусса не давал себе отдыха, не делал перерывов ни на минуту. Это было похоже на самоистязание. Он даже не замечал меня. Я не стал ему мешать, поспешил удалиться.

Шарипов вернулся к вечеру, грязный, но повеселевший и голодный, как никогда. Я попросил ротного повара накормить его вволю. Он в тот день заслужил маленькую награду. Наевшись, он не лег, как обычно, и не запел, как это делал в свободную минуту. Сидел и думал.

– Что, вспомнил родной Татарстан?

Он словно не слышал моего вопроса. Наконец, после долгого молчания ответил:

– Не забываю родину ни на минуту, но сейчас я думаю о другом.

– О чем?

– О том, как лучше воевать. Второй год войны, много месяцев сидим мы вот в этом болоте перед чертовой пуговицей. И не как не можем ее оторвать.

– Техники мало, Мусса. Видно она нужнее на других фронтах.

– Отсюда путь на Берлин короче. Гитлер это знал, когда шел на Москву.

Я слушал Муссу и думал, что очень многие красноармейцы и командиры под Зайцевой Горой ломают голову над тем, как лучше воевать, чтобы вырезать это окровавленное возвышение земли, именуемый горой.