Титул

Шут почти сразу понял, что это были гвардейцы, пытающиеся утихомирить сопровождение посла тайтан, которые, со своей стороны, с очень раздражёнными лицами что-то настойчиво требовали и, казалось, даже угрожали на своем грубом, полном рубленных слогов языке. Чуть подальше за бамбуковой рощей, где начинался яблоневый участок сада, находился шатёр прибывшего посла. И откуда-то отсюда час назад доносились звуки императорского оркестра, когда Лагот подходил к окну в своей спальне. Кажется, шут понял в чём дело. Он подошёл к одному из гвардейцев, которые совершенно машинально организовали периметр вокруг разгорающейся дискуссии и спросил:

– Что здесь происходит?

Гвардеец с весьма выразительным шрамом под глазом коротко поклонился и ответил:

– А разве их разберёшь, ваша светлость? Лепечут что-то на своём дикарском, хотят куда-то идти, а может, кого-то позвать… Но, мне кажется, что им не очень нравится наша национальная музыка.

– Да уж, нашему оркестру, в принципе, смелости не занимать, – шутливо проговорил Лагот и направился к тайтанам, которые с жаром беседовали с тремя гвардейцами.

Вид этих дикарей-тайтан Лагота немало забавлял. Мало того, что они ходили в каких-то несуразных, на взгляд рядового валонца, кафтанах, с косым запахом и необъяснимо длинными рукавами, так на их головах ещё красовались остроконечные пёстрые шапки из войлока, которые производили весьма чёткое впечатление безвкусицы. Лагот с чувством лёгкого омерзения, которое он совсем не умел скрывать, особенно в часы утреннего похмелья, достиг разгорячённой группы людей и на илианском сказал:

– Добрый день! Что здесь происходит?

Один из гвардейцев с русыми волосами и в старинных доспехах кшари, тут же повернулся к Лаготу и, так же, по-армейски коротко, поклонившись, сказал:

– Моё почтение, ваша светлость! Тайтаны хотят, чтобы оркестр прекратил репетицию, так как эти звуки их сильно раздражают.

– Я обращался не к тебе, балбес, – резко ответил Лагот и тут же пожалел об этом. Первому советнику, пусть даже он и шут, стоит быть более сдержанным.

Вино, выпитое за завтраком, так и не сняло симптомы похмелья. Гвардеец вытянулся и ещё раз поклонился.

– Прошу прощения, ваша милость! – произнёс тот и отстранённо уставился куда-то вдаль. Лагот тяжело вздохнул. Он очень не любил, когда без повода позволял себе оскорблять людей. Особенно, с которыми едва знаком. Оскорбление вещь эмоциональная и для политика может стать вообще губительной. С другой стороны, он всего лишь придворный шут.