Головня

– Ты только посмотри, моё перышко: этот… этот гад в кепке, столько лет грабил Москву, столько лет его жена переводила на кордон валюту, и они!.. они даже в свидетели не попали! Воруют, грабят миллиардами, и они же правы! Грабят и за кордон, грабят и за кордон, будто никто не видит! Годами грабят, все знают и готовы поддержать: больше воруй! Всю страну разворовали, жиды окаянные!

Гале интересно знать, кто эти «гады» да ещё в кепках, кто окаянные жиды, инородцы, и всякий раз бабушка добавляет к уже сказанному новые факты из жизни воров, чиновников всякого пошива, тех, что «сидят высоко», «глядят далеко», откуда они взялись на нашу голову и когда их «прищучат».

– Хоть бы одного жида расстреляли да на всю страну объявили! Вычерпали Родину, до дна вычерпали, кому бы больше урвать, эх!

Баба Шура отработала в общепитовской столовой сорок один год. Нажила одышку, ревматизм, гастрит, апатию и ещё двенадцать заболеваний.

Оделись, пошли к бабе Шуре.

В воздухе стояла непонятная тишина. Из бора, по которому петляет тропинка, исходили неуловимые звуки: вроде было глухо, но не было тихо. Звуки не слышались, они ощущались; сидит на ветке белка, она, должно быть, перестала дышать на шишку в лапках, узрев людей; Галя и баба Шура ощущают её присутствие, но шорох хвоинок, падающий клочок застарелой корки ствола скорее обманывают зрение, чем слух, – в природе царит таинство жизни.

Баба Шура везёт Галю на санках. Галя нарочно выставляет ноги, бугрит ими снег. Встречные люди встают за деревья, пропускают.

– Слышала, Ивановна, пять миллиардов из Пенсионного фонда на днях хапнули! – громко говорит уступившая дорогу, высокая женщина с двумя сумками в руках.

– Да как не слышать, слышала, – вялым, уставшим голосом отвечает баба Шура и тут же резко повышает тон. – Отдали отечество на растерзание. Хоть бы одного жида объявили вором да стукнули!..Заразы! Вон в Китае: чуть заворовался какой чиновник – хлоп пуля между глаз. А у нас заигрывают с Америкой, либеральничают, у нас, мол, везде порядок, принимайте скорее в ВТО.