Кристаллы Иркамы

А что же поэт?

Он не может ступить

ни шагу, не помня об этом.

Позвольте, зачем, и скажите, к чему

природе нужны эти страсти?

Ты просто иди ни на свет, ни во тьму,

а к Богу за чистым причастьем.

Но я, как поэт, поводырь и певец,

помочь не смогу, не посмею.

Коль ты не поднимешь терновый венец,

я просто тебя пожалею.

«Востроносые чайки проносятся низко над морем…»

Востроносые чайки проносятся низко над морем,

видно, в тучах под небом им так неуютно леталось.

Я хотел распрощаться с обыденным семенем горя,

только кроме него ничего на земле не осталось.

Я давно не слыхал, как дурачатся птицы весною,

и поу?тру мечтаю водой ключевою умыться,

но московское серое небо встаёт надо мною:

ни полёта, ни мысли и даже воды не напиться.

Я старался отмыть, обелить и очистить Отчизну,

только времени мне на старанья уже не осталось.

Может, кто-то из вас позабудет про тлен коммунизма

и сумеет дарить не постылую злобу, а радость.

И поймёт, что для неба важны покаянье и слёзы,

да ещё не сгоревшие в сумрачном пламени души.

На асфальте раздавленный временем стебель мимозы…

но вдали от Земли не согреет спасения лучик.

«Это ж надо на свет неуёмным, как полночь, роди?ться…»

Владимиру Высоцкому

Это ж надо на свет неуёмным, как полночь, роди?ться

и мечтателем жить в пику праздной и пьяной толпе.

Не хватило монет мне до родов в роддом дозвониться,

чтобы там попросить и вниманья, и ласки к себе.

Может, именно тут поразила природу ошибка.

Может, именно я – не доношен, не мил и не люб —

понял: взрослые лгут, мол, гляди, у младенца улыбка.

И осколки вранья, словно совесть, осыпались с губ.

Вновь смеюсь над толпой недоносков двадцатого века,

забывая, что сам я из этого гиперчисла.

И небесной тропой ковыляет к Престолу калека,

матершинник и хам – мой собрат по цепям ремесла.

Клейким потом судеб, как елеем на Пасху помазан,

веселюсь, словно шут на странице отпущенных лет.

С пеплом путаю хлеб и с акафистом эхо намаза.

Понял: взрослые лгут, с тихой завистью глядя вослед.

Закрытое письмо Родине

Что осталось мне в сломанном доме?

Что ещё не успели продать?

Русь моя, ты по-прежнему в дрёме

и не можешь ни взять, ни раздать.

Благодать покидает Россию,

одиночества след не стереть,

и уже не дождаться Мессию,

где хозяйствует вечная смерть.

Умирают дебаты и споры,

умирает желанье творить.