Как созвучны иволга и Волга!

Да с утра, когда солнца квадрига

Перекатит еловый лесок,

Под обрывом горбунья Шишига

Зазывает нырнуть в бочажок.

Занырни, если жизни не жалко…

Лучше ж спрячься за вербным кустом

И смотри, как на стрежне русалка

Губы струй рассекает хвостом.

А русальей забавой натешась,

Ляг спиной в шерсть травы на лугу

И внимай, как забывчивый Леший

Рассыпает по лесу «агу»,

Как сквозь воздух, что вкусен и плотен,

Отвечают ему через миг

То Бирюк, то Лаюн, то Болотник,

То хозяин лесов Боровик.

С их натурой не спорят здесь люди,

Что растут с топорами в руках,

Белоглазые правнуки чуди,

Затерявшейся в мшистых веках.

В полдень солнце прожаривает небо,

Засыхает в траве ветровей…

В край какой не забрёл б за потребой,

Помню: сам я от этих кровей.

Здесь вспоён духом елей и сосен,

Здесь на круге природного сна

Мне родня и кудесница Осень,

И колдуньи Зима да Весна,

И лягушка, и ворон на ветке,

И пчела, что сбирает нектар,

И Ендарь, и мохнатый Медведко,

И горячая птица Витар…

Как бы Бог ни раскинул дороги,

Верю: будет последняя мне

В этот край по Сити и Мологе,

В этот мир по Ухре и Шексне.

«В тиши библиотек толстенные тома…»

В тиши библиотек толстенные тома,

Которые прозвали «кирпичами», —

Для духа оскуделого тюрьма,

Бесцельно водят тусклыми очами.

Их не ласкает девичья рука;

В них отроки не ловят буйным взглядом,

Как предстаёт душе издалека

То, что, должно быть, бродит где-то рядом.

И властный муж, раздумьями объят,

Не ищет в них судеб предначертанья;

И даже критик, лицемерья брат,

Давно забыл их грубые названья…

Когда Господь за все мои грехи

Лишит меня сочувствия навеки,

Пусть лучше пеплом станут все стихи,

Чем замолчат в тиши библиотеки!

Подруги

Одна была, как утро в сенокос,

свежа, румяна, членами ядрёна,

взгляд голубой, а россыпью волос

напоминала свет осенний клёна.

Другая же, как зимний день, бледна,

стройна, изящна, но за карим взглядом

густела ночь, где звёзды и луна

то тень, то тайну стелют по фасадам.