Саги зала щитов. Кюна волчица. Книга первая

Ульфхендар в свойственной ему манере приветливо улыбался, и ведь было чему, избранник Асиньи Скади уже отвык от такого тёплого обращения средь простых людей, обычно подвластных страху пред его братством.

И не зря, ведь берсерки, будь то оборотни Манбьёрны – медведи или же Ульфхендары – волки, незаменимые среди битв да налётов за свой дивный дар, умение оборачиваться полузверем, в дни мира не находили места средь обычных городищ. Ибо видевшие в деле любимцев хозяйки Трюмхейма Скади люди, будь то даже хирдманы, мешавшие в сечи с ними кровь, жутко боялись былых сподвижников, наделённых невиданным даром, но легко теряющих над собой контроль.

Но здесь, в Лёствёрте, чудом пережившим коварный налёт, никто не сказал бы худого слова ни Льету, ни ему подобным, уж слишком много жизней спас грозный ульфхендар, оттянувший на себя внимание множества врагов в самом начале бойни, когда безоружный люд был засыпан стрелами посреди площади.

Лёствёртцы веселились, плескался мед, черпаемый из большущих чанов, кто-то уже трепал соседа за бороду, предлгая выйти на зимний хлад почесать кулаки, а кто-то, решив передохнуть от хмеля, клюнул лицом в свое блюдо, полное дымящейся снеди.

Звучал редкий за пришедшую луну, но приятный израненным сердцам, смех.

Вот только Сольвейг с каждым мигом всё больше мрачнела, предаваясь унынию. Кровавую кройщицу пытались подбодрить, ежеминутно полня рог в девичьих руках. А один и вовсе храбрый, ещё безусый паренёк, не тот ли, кого она крепко колачивала, вбивая ратную науку на ристалище, пригласил сплясать, составив компанию уже вовсю скачущим и топающим под пение рожков и бой барабанов северянам, на том конце очага.

, к коим присоединился Льёт, уступивший крепости хмеля, и теперь раскручивал, держа за руки, какую-то деву щита, подбадриваемый громкими хлопками.

Она была благодарна им, поднимая под громкие тосты свой рог, и ему, набравшемуся великой храбрости не иначе парой хороших ковшей, но отказалась. Рыжая воительница нет, нет, да поглядывала в середину стола на своего названного отца, силясь свершить немыслимое, силясь подарить ярлу дар, коий не потянул бы никто из всех собравшихся, не позволила бы совесть.

Руагор, несмотря на вымученную улыбку, обрамленную длинной седой бородой, едва держался. Исщерблённое множеством морщин и шрамов лицо было бледно как у мертвеца, лоб выстилал пот, а под небесно-голубыми глазами залегли синяки.

Ярл умирал и это знали все, включая родичей да саму названную дочь.