Отражения. Книга стихов

Трамвайчик по улочке бодро бежит,

и солнце, тоскуя, не гаснет от смога.

А сердце по гулу метро не болит.

Но кажется ближе до спящего Бога.

«Триумфа хотящий да будет вне стен

Великого Рима»? Не вру ли себе я? —

в столице бываю и глуп, и блажен, —

и здесь – на ладони держу скарабея.

Но чаще вот здесь солнца длань на плече,

и звёзды огромные в кроне сосновой,

и счастье в таежной избе при свече,

и день – с новой мысли и истины новой.

4 января 99

«Ещё неотмытого леса…»

Ещё неотмытого леса,

дрожанье, качанье, полёт.

Из – под ледникового пресса

ручей, выбиваясь, поёт.

Апрельское солнце по лужам,

сощурясь, идёт не спеша.

А в сини сорокою кружит

зимы захмелевшей душа.

И бьёт прямо в сердце под вечер

капель. И бесспорно опять,

что «лучшее завтра» – навстречу,

что можно и петь, и страдать.

Сливаешься с воздухом, твердью

и бродишь по краю беды.

А между рожденьем и смертью —

штришок от мелькнувшей звезды.

    3 марта 99

* * *

Пылает яркий свет в тех окнах, за которыми

когда – то ты жила – лет тысячу назад.

И гул, и суета за бежевыми шторами,

и смех, и блёстки фраз из форточки летят.

Не видел никогда я этих люстр включенными,

направо у двери едва дышал ночник.

И отменялся век губами истомленными,

и не терпел словес растерянный язык.

Сверхновою звездой взрывалось счастье полное,

и в локоны лицом уткнувшись, замирал.

И легкость, и покой входили в сердце волнами,

и лунное бедро без дрожи осязал.

И закрывалась дверь бесшумно – осторожная,

и март меня встречал капельной темнотой.

И дикою была отчаянность безбожная,

с которой – рядом мать! – встречались мы с тобой.

Но день съедал снега. И воробьи над лужами

кричали о любви. И твой призыв – звонок

тащил к ночной двери и то в душе выуживал,

что хочет поддержать безумства огонёк.

Март шлифовал судьбу, учил ценить мгновенное,

и вздох твоих духов весь город заполнял.

Имеющий талант терять всё драгоценное,

я счастье принимал, но край предощущал.

И сшиблись, как клинки, две гордости ненужные.

Назло себе и всем! Как жарко флот горел!

Не верилось ещё, но сталью харалужною

прочерчен был в душе карающий предел.

В галактике другой, иным светилам веруя,

акафисты слагал и храмы возводил.

И поднимался сад. Всё было полной мерою.

И принимал. То клял, то пел. Но не скулил.