Погружение

Он выдохнул с улыбкой, глаза заиграли веселым огоньком.

– Фуф, а я уж думал ты сейчас нож из-за пазухи достанешь. Извини, что я затараторил – просто ты молчал как-то очень напряженно, а я, знаешь, не могу, физически, когда воздух густеет в комнате, ну в купе, в данном случае… Я эту неприязнь, или неловкость, как ее там, осязаю напрямую, без слов. Это у многих временами получается, но меня прямо давит, как волна горячая от радиатора. И веришь ли, я не могу переждать – либо надо себя устранять из ситуации, либо как-то этот нарыв растущий выпускать.

Вот я и начинаю чепуху нести, но не просто так, конечно, а словно прутиком человека щекочу, вызываю на реакцию ответную. Мысли страшны только пока они в голове носятся со своей несусветной скоростью, а как в слова начинают облекаться, то самое страшное уже позади. Словом, конечно, можно покалечить, но, как правило, все еще можно исправить в разговоре.

Он перевел дух. Вот такой сосед поселился в нашем купе.

– Слушай, а ты всегда начинаешь знакомство с глубокого, лично прочувстванного замечания?

– Никогда об этом не думал.

А с чего обычно начинают знакомиться?

– Ну там – куда едете?

– Так мы с тобой в одно и то же место едем.

– Ну хорошо, постой, тогда – с какой целью?

Он помолчал, сдерживая улыбку. Мне и самому захотелось рассмеяться.

– Догадался уже, какой ответ просто невозможно не вставить в этом месте?

– Как у Пушкина «читатель ждет уж рифмы розы, так вот лови ее скорей» – да, знаешь, меня вырастили таможенники и работники паспортного контроля; я отстал от туристической группы, забыв о цели своей поездки, и прибился к их палаточному лагерю в аэропорту.

Они ведь так и живут где-то на подземном этаже терминала, да?

Он хорошо рассмеялся – не громко, и не долго, но искренне, без ужимок, слегка покачивая головой. Никогда бы даже предположить не мог, что буду конструировать трудовую шутку уже на пятой минуте купейного знакомства. А ведь мы еще даже бутылку не раскупорили.

– Пушкин, надо же… По виду, я бы ни за что тебя не записал в любителей классики.

– Да какой же он классик? Он наоборот – анти-классик. Я думаю, он себя специально вывел в Египетских Ночах, при этом он – одновременно и Чарский, и заезжий шарлатан, но, конечно, шарлатана в нем больше. Мне кажется, он просто говорил стихами, как мы говорим на иностранном языке, когда ситуация требовала этого или благоволила.