Четыре завтрака Грега

Еще одна доза неудовлетворенности мировым хаосом, на который я не в силах повлиять. С меня хватит, накинув халат, быстро вылетел из комнаты.

– Дорогой, ты проснулся? Я приготовила завтрак, – крикнула жена снизу. Какая милая инквизиция. Завтрак она приготовила, а хренов шкаф не закрыла.

– Ты можешь закрывать гардероб? – спросил я, спускаясь по лестнице.

Первая ступенька, вторая, третья.

– А в чем дело? Это так важно? – парировала Сьюзен.

– Теперь да, – решительный ответ главы семейства.

Четвертая, пятая, шестая, седьмая.

– Если тем самым я прекращу утренние скандалы – конечно, родной. Чудеса дипломатии, королевское великодушие потомка дикого кельтского племени.

Восьмая, девятая, десятая, одиннадцатая.

А когда-то она была милой и скромной, любила меня, хотела семью-получила все и вынула душу.

Двенадцатая, тринадцатая, четырнадцатая, пятнадцатая-успокоительный счет ступенек, все что мне было нужно.

Шестнадцатая, семнадцатая

Я задержался на последней, краткий миг эйфории и первый шаг в неизвестность без ритуальной действительности.

Восемнадцатая.

Она стояла у плиты и жарила тосты, красное платье в горошек приятно смотрелось, а вот непонятные складки, неравномерно скомканные на рукавах, вызывали рвоту. Тимми уставился в телефон, облокотившись на стол руками, пахло розмарином. Розмарином, как в то утро, когда отец завалился домой и упал на стол, где стоял мой завтрак. Мать от неожиданности уронила тарелку с тостами. Тостами, такими же, которые сейчас жарила Сьюзен.

Он просто лежал на столе и мычал, пахло сигаретами, дешевым виски, молчание висело на кухне еще какое-то время.

– Грег, тосты, Грег тосты с розмарином Грег, твои любимые, – Сьюзен пыталась выловить меня из омута воспоминаний, раня триггерами в уязвимую плоть.

– Я вижу, – сказал и вгрызся в горячий хлеб.

– О святой Станислав Шкальский, Станислав Коцка, Яцек Одровц, – запричитала мать.

– Зачем ты вообще пришел в дом в таком состояние? –она собрала отца, зафиксировав его распластанные по столу конечности, и потянула за ноги.

Тот уткнул скатерть подбородком, потащив за собой, не убитую при падении, еду. Стукнуть его об пол, она не решилась. Просунула руки под мышки и подняла тело, перевернув, потащив пьяницу на диван. Там он и лежал с умиротворенной улыбкой на щетинистом, прорезанном морщинами лице. Я остался голодным, мать расстроенной.

– Ну что вкусно? – спросила Сьюзен.